Дневники археологических экспедиций на Аляску с Алешем Хрдличкой в 1936, 1937 и 1938

Встал в пять тридцать утра, на случай если вождь будет готов пораньше вывезти мою тачку, доски и ящики к месту раскопок — однако, пока что, а сейчас уже семь часов, он не появлялся. Вчера в церкви я заметил, что маленьких детей поднимали, чтобы они могли целовать книгу и икону прямо сверху вниз. Один малыш ростом около тридцати дюймов, полный жизни и чувства собственной важности, был в свежевыстиранных светло-голубых комбинезонах с чёрной заплаткой на сиденье. Когда он опустился на колени и прижался головой к полу, у всех была возможность полюбоваться работой его матери! После того как он поцеловал Библию, он прошёл обратно, сияя улыбкой во всё лицо — он милый ребёнок. «Хор», если их можно так назвать, стоит отдельно за перегородкой, и практически вся служба проводится оттуда.

Траву для плетения корзин срезают зелёной, а внешние листья удаляют. Сушка травы — долгий и медленный процесс, занимающий иногда восемь месяцев. Я думаю, это занимает столько времени из-за влажного воздуха. После срезки и очистки её связывают в большие пучки для транспортировки. Позже делают много маленьких пучков толщиной примерно с запястье и развешивают на верёвке для сушки. После этого их кладут на землю без укрытия, а затем укрывают. В последние несколько недель, насколько я понимаю, их держат в домах. Некоторые ребята с «Шошона» раздобыли корзины, но не знаю, остались ли ещё. Вероятно, я смогу получить одну до отъезда — по крайней мере, я на это надеюсь.

Пока я ждал вождя, я вымыл посуду после завтрака, приготовил обед с собой и написал всё это. Я вижу, что у меня будет избыток бобов, супа, бекона и ветчины. Возможно, я смогу обменять часть этого на что-то у туземцев.

Кожа морского льва используется как абразив для шлифовки и резки. Это важное животное в жизни этих туземцев. Они едят его свежим и сушат на зиму. Шкура всегда используется, а также желудок и кишечник. Желудок — как контейнер, а кишечник — для изготовления дождевиков и так далее. Даже кожа с ластов используется для подошв муклуков.

Позже. Вождь пришёл около половины восьмого и отвёз меня с оборудованием к месту раскопок. Он болтал всю дорогу, и в лучшие времена я не понимаю и половины того, что он говорит, но с его двигателем Johnson мощностью 3 л.с. я не понял ни слова, но продолжал улыбаться, кивать и издавать бессмысленные восклицания.

День выдался хороший, солнечный и тёплый, я мог работать без рубашки. День был довольно удачным — желобчатые грузила, разбитая костяная чаша из китового позвонка, двенадцать шильев, шесть клиньев, два кремнёвых ножа и два пулевидных наконечника из слоновой кости. Нашли части разбитых светильников, а также много других разбитых предметов. Показались человеческие кости: сначала левая бедренная, а затем примерно в двух футах я нашёл правую большеберцовую, малоберцовую и локтевую — эти три кости, несомненно, принадлежали одному человеку. Позже я нашёл ещё одну, более длинную малоберцовую, а рядом — нижнюю челюсть подростка.

Днём заходили вождь и ещё шестеро. Они, кажется, очень интересуются тем, что я нахожу. Он показал мне, как использовались определённые шилья (как мы их называем), показав на примере, как поддеть моллюска и вытащить мясо на конце шила и съесть его. Он называет их булавками.

Осматривая странное большое колбасообразное приспособление в одном из сараев, я обнаружил, что это желудок морского льва, наполненный сушёной рыбой для корма песцов. Туземцы едят морских ежей и некоторых других моллюсков сырыми, но осьминогов варят. Вождь говорит мне, что некоторые крупные осьминоги имеют щупальца длиной с мой рост, что означает размах более двенадцати футов. Он говорит, что они боятся крупных и оставляют их в покое, так как они «убивают людей». Маленьких ловят и считают вполне съедобными.

Сегодня вечером я попытался постирать одежду, но не очень успешно. Обнаружил, что лучше всего использовать щётку для ногтей. Это тоже заняло много времени и много горячей воды.

Я зашёл послушать, как вождь работает на радио, но было так много помех, что он не смог ничего принять за сорок пять минут, что я там был. Он говорит по радио так быстро, что трудно поверить, что кто-то может понять, что он говорит. То же самое было в церкви; он говорил и выкрикивал так же быстро, как кто-либо, кого я когда-либо слышал. Можно было подумать, что он участвует в гонке. Единственные слова, которые я понял за всю службу, были «Аллилуйя, Аллилуйя».

По-видимому, звон колокола тоже имеет какое-то отношение к службе. Служба начинается со звона колокола в обычном темпе и так же заканчивается, но дважды во время службы в него звонили как можно быстрее, заглушая все голоса.