В стране ветров и туманов (два года на Командорах)

Выйдя как-то из селения на берег моря, я увидел на воде несколько кайр или ар, как их тут называют Это первые вестники весны. За ними пойдут глупыши, затем чайки-моевки, топорки и прочая летняя птица.

Как отрадно было отметить первый признак конца зимы. Но. точно в отместку за преждевременную радость, зима угостила нас на прощанье такой пургой, какой мы до сих пор еще не испытывали ни разу.

Меня она захватила в бухте Песчаной, на полпути к бухте Бобровой, куда я шел на очередное наблюдение над каланами.

Вместе с проводником — молодым алеутом — мы укрылись в пустовавшей теперь юрте бобрового караула.

В этом заключении нам пришлось просидеть 8 суток. К счастью мы нашли в юрте небольшой запас керосина, и скудный свет лампы по вечерам немного скрашивал всю безотрадность нашего положения.

Титанический ветер не только не допускал мысли о возвращении домой, но не позволял даже выглянуть за порог юрты. Гул и содрогание стен не прекращались ни на мгновение, казалось, что едешь в вагоне поезда. Огонь в нашей печке то и дело задувало ветром, иногда же особенно сильным порывом выбрасывало все содержимое печки на пол.

Только на девятые сутки ветер вдруг стих, и мы были освобождены из нашего плена так же внезапно, как и попали в него.

Это был последний протест уходившей зимы. Во всем чувствовалось наступление весны. С каждым днем появлялось все больше птиц. Кроме ар уже прилетели первые глупыши. Аспидно-серые, быстрые и ловкие они появились у берегов острова внезапно, точно их нанесло потянувшим с моря ветром¹ .

У песцов в полном разгаре был брачный период. Вихрем носились друг за другом соревнующиеся самцы, по временам сцепливались в яростной драке, катались клубками, поднимая облака снега, и снова мчались, гонимые любовной стихией.

В сложившихся уже парах шли нежные супружеские игры. Молодые резвые самочки, точно подзадоривая своих "рыцарей“. выкидывали самые неожиданные фортели. То зарывались в снег и вдруг ракетой выскакивали оттуда и бежали, вертя поднятым трубой хвостом, то детали высокие прыжки на месте, то ползали, взвизгивая и извиваясь на брюхе.

Непрестанно слышалась перекличка песцов между собою. Наряд зверьков начал заметно портиться. Прекрасная дымчатоголубая шубка сохранилась у немногих. У большинства мех сильно побурел и начал лезть.

В скором времени у берегов появилась своеобразная рыба "мякенькая“² . Похожая на большого головастика, черная круглая, она прочно присасывалась своей большой брюшной присоской к прибрежным камням. Алеуты доставали ее оттуда руками или крючком, привязанным к длинному шесту. Русское население этой первой свежинкой брезговало, возможно из-за сходства "мякенькой" с головастиком.

Однажды прибоем принесло к берегу живую еще большую редкую здесь хищную рыбу, носящую странное имя — алепизавр³ . Серебристо-стальная она достигала почти полутора метра в длину; в огромной пасти ее торчали длинные, острые зубы. Вскрытие обнаружило в ее желудке громадное скопление паразитических ленточных червей. Плотным комом заполняли они весь желудок, что и послужило, повидимому, причиной гибели этого сильного хищника.

Во второй половине марта выдался наконец благоприятный день для поездки на северозападную оконечность острова.

Дружно работала веслами наша команда. По временам то один, то другой из гребцов схватывался за свое ружье и стрелял в налетавшую птицу.

Глупыши и урилы (бакланы) приближались порой так близко что их можно было достать поднятым веслом. Ары и чайки были осторожнее.

Обогнув мыс Матвеевский и мыс Печку, мы достигли бухты Лагерной, где и высадились вблизи небольшой наблюдательной юрташки. Она помещалась на возвышенном месте, на выступе берегового склона, откуда открывался превосходный вид на знаменитые Бобровые столбы — главное место обитания морских бобров.

Бобровые столбы являются как бы продолжением северо-западного мыса. Они представляют собой туфовые скалы, окруженные широкой осушной полосой. На эту-то полосу, а также и на многочисленные надводные камни, сопровождающие столбы и выходят на ночь морские бобры. В подзорную трубу очень хорошо были видны все эти камни. Но каланов на них мы не заметили.

На одном из наиболее крупных камней, на так называемом Косом камне, мы увидели целое стадо сивучей. Своими массивными телами они сплошь покрывали весь камень. По временам один из сивучей тяжело падал в воду, но тотчас же другой вновь прибывший, занимал его место. Любопытно было наблюдать, как неуклюжие животные взбирались по почти отвесному склону. Подплыв к камню и зацепившись передними ластами за его неровности, сивуч повисал в воздухе, оставаясь в такой позе до тех пор, пока набегавшая волна не подсаживала его выше. Закрепившись в новом положении, он опять ожидал волны чтобы подняться еще выше. За чертой прибоя сивуч начинал карабкаться уже самостоятельно, цепляясь ластами и даже подбородком за каждый малейший выступ и помогая себе энергичными движениями. Передвигаясь на ровном месте, сивучи сперва долго раскачивались передней частью туловища, затем сгибались в дугу, как это делают гусеницы, и, снова выпрямлялись тяжело перемещаясь таким образом вперед.

Вдоль всей северо-западной оконечности острова прерывистой полосой тянутся заросли морской капусты — аларии. Темнобурые слоевища этой водоросли достигают десятка метров в длину. В мелких местах и во время отлива верхушки их, повисая вниз и густо перепутываясь между собой, образуют летом сплошные сплетения, через которые с трудом может пробиться шлюпка. В этих зарослях любят подолгу держаться морские бобры. Но сейчас капустные поля еще только слегка намечались и поэтому пустовали.

Зато неподалеку от нашего наблюдательного пункта, в бухте Лагерной, мы заметили несколько кормившихся каланов. Один из них, лежа по обыкновению на спине, держал передними лапами у себя на груди небольшого осьминога. Вокруг головы этого калана суетилось штук пять чаек. Птицы то взлетали, испуганные резким движением зверя, то снова опускались возле него.

Калан торопливо ел осьминога. Приставание чаек его видимо беспокоило. Временами он нырял. Но стоило его голове показаться на поверхности, как его снова со всех сторон окружали чайки. Назойливые нахлебники подхватывали от стола зверя крохи, а храбрейшие отваживались утаскивать лакомые кусочки из-под самого его носа.

Другой калан уплетал морского ежа, вертя его из стороны в сторону в передних лапах. На груди у него я заметил еще несколько штук этих колючих животных. Начисто вылизав и отбросив панцырь одного ежа, калан тотчас же принимался за следующего. Покончив со всеми, он нырял и через некоторое время появлялся с новым запасом ежей. Точно зная, что здесь им нечем поживиться (пустые панцыри - вещь незавидная), чайки не приставали к этому калану.

Морскими ежами питаются не только каланы и песцы. Их охотно поедают и чайки и вороны и многие другие животные. По виду пустого панцыря ежа можно определить, кто съел его содержимое. Калан оставляет обычно только верхнюю половинку панцыря в виде начисто вылизанного черепка. Песец выгрызает в панцыре отверстие по ребру, чайка и ворон проклевывают в нем лишь небольшую круглую дыру.

Весной, когда в ежах содержится икра, употребляют их в пищу и алеуты.

Спустившись на лайду, мы отправились в обход северо-западной оконечности. Мой проводник-алеут по временам наклонялся и подбирал какие-то камешки, ничем не отличавшиеся от обыкновенной гальки. Но в разломе они горели красивым золотым блеском. Это была медная руда. Вкрапления ее попадались и в породе, слагавшей прибрежные скалы. Кусочки эти находили хороший сбыт на пароходах, посещавших остров. Их охотно разбирали, как сувенир из места, в котором далеко не всякому удается побывать.

На нашем пути особенно интересным и живописным оказался Красный мыс, составленный из высоких отвесных скал с глубокими расщелинами между ними. В этих расщелинах с какой-то особой силой бурлил и рокотал прибой. Подножие скал то загромождалось огромными валунами, то переходило в широкие обнажавшиеся во время отлива рифы.

Обогнув одну из скал, я невольно замер на месте, заметивв 10-15 шагах от себя лежащего на рифе калана. Это был еще первый случай, когда мне довелось так близко видеть около себя этого удивительного зверя.

Калан лежал свернувшись по-собачьи, калачиком, и крепко спал. Бока его мерно вздымались, шкура время от времени вздрагивала.

Я стал потихоньку подбираться к нему с фотоаппаратом в руках. Вот уже осталось каких-нибудь пять-шесть шагов до зве ря, но фотографировать его в такой позе не было смысла. На фотографии он не был бы отличим от окружавших его камней. А между тем калан не обнаруживал никаких признаков пробуждения. Я стал будить его тихим свистом. Через некоторое время зверь проснулся и поднял голову. Момент — и он уже стоял на ногах.

Топорща свои щетинистые усы, калан издал легкое шипение, изогнул спину дугой и, неуклюже переваливаясь, направился к воде. Только достигнув ее, он с неожиданной легкостью и проворством всплеснулся, нырнул, снова показался и быстро уплыл прочь.

Тут же, у Красного мыса, мне удалось подобраться и к целой группе каланов, лежавших на прибрежном надводном камне. От этого камня меня отделяла лишь небольшая полоска воды. На нем было пять бобров.

Внизу, на обнажившихся водорослях, как на перине, развалился брюхом кверху старый крупный калан. Несколько выше, на сухом уже месте, лежал второй калан, отличавшийся очень светлой передней половиной туловища. Наконец, на вершине камня полускрытые его выступами, виднелись еще три калана.

Старый калан то поглаживал себе брюхо, то, захватив заднюю лапу передними, долго ее массировал. Бросив наскучившее ему занятие, он некоторое время лежал неподвижно, видимо нежась под лучами солнца. Наконец, подняв лапу, точно враздумьи. почесал себе затылок. Это был совсем человеческий жест, и мне представилось на мгновенье, что передо мной лежит не зверь какой-то сказочный человечек — седоусый старичок.

Один из лежавших на вершине камня каланов, повозившись некоторое время на месте, стал спускаться к воде. В зубах он цержал круглый, светлый, пушистый комок. Это был маленький бобренок. Вися в зубах матери, он, казалось, продолжал спать. Его тельце мешком перекатывалось с уступа на уступ, и только в воде он проявил было признаки жизни. Но мать тотчас же втащила его к себе на грудь и принялась старательно умывать. Она плескала на него воду, зачерпывая ее лапой, растирала его шкурку и облизывала мордочку.

Много подобных сценок разворачивалось перед нами, но надо было полностью использовать прекрасный весенний день. Как только наступил полный отлив, мы спустили шлюпку и переправились на ближний Бобровый столб.

Обойдя его и перейдя вброд через узкий проливчик на дальний Бобровый столб, мы, наконец, достигли его окончания широкого плоского рифа. На многих надводных камнях, разбро санных вдоль обоих столбов, виднелись теперь каланы.

На краю рифа мы увидели около сотни нерп. Риф представлял собой каменное плато, пересеченное в нескольких местах расщелинами. Поверхность его была настолько ровна, что походила на асфальтовый тротуар.

Нерпы подпустили нас довольно близко. Небольшая группа их лежала на краю одной из расщелин, поближе к нам. У алеутов возникла мысль отрезать им путь отступления к морю и изловить одного-другого живьем. Может быть им это удалось бы, но близость расщелины, наполненной водой, сорвала это предприятие. По ней звери преспокойным образом ушли в море в тот момент, когда промышленники бросились уже их ловить.

Когда мы возвращались обратно к своей шлюпке, за нами вдоль берега неотступно следовали потревоженные нами нерпы. Насколько чувствовало себя в безопасности все животное население в этом огромном заповеднике, где уже много лет непроизводилось ни промысла, ни охоты, мы могли судить и пановедению сивучей. Прежде чем вернуться на берег, мы проеха ли на шлюпке к Косому камню, на котором лежали эти живот ные. Наше приближение вызвало прежде всего их громкий рев. По мере того, как расстояние между нами сокращалось, звери начинали обнаруживать все больше беспокойства. Вот огромный старый сивуч, лежавший в центре всей группы, приподнялся на передних ластах, растолкал своих соседей и, тяжело переваливаясь, приблизился к краю камня. Вскоре его многопудовая туша с шумом шлепнулась в воду. За ним последовал второй третий. Начали шлепать в воду и остальные. Но к одному замешкавшемуся сивучу нам удалось подъехать так близко что до нас долетели поднятые им при поспешном падении брызги.

Покинув камень, сивучи не обнаружили никакого намерения скрыться от нас. На некоторое мгновенье мы оказались окруженными ими со всех сторон. То с одной, то с другой стороны шлюпки, почти рядом с нами, высовывались из воды их головы. Широко раскрыв пасти и обнажив острые клыки, сивучи издавали внушительное басовитое рычание. Их морды сильно напоминали медвежьи, и казалось странным, что такие мощные, хорошо вооруженные звери в сущности весьма безобидны и безопасны для человека. В литературе, впрочем, приводятся случаи когда сивучи бросались на людей и даже преследовали их. Мне приходилось видеть этих зверей, окруженных охотниками. На и в этот критический момент они не пытались решительным натиском расчистить себе путь к отступлению или защищаться и только беспомощно озирались и рычали.

Вернувшись в селение из этой интересной поездки, мы узнали, что выезжавшие одновременно с нами на сивучий промысел алеуты добыли на юго-восточной оконечности острова только одного сивуча. Звери, заметив охотников, ушли, раньше чем те успели к ним приблизиться на выстрел. Так же осторожно вели себя вне полосы заповедника и нерпы. О северо-западной оконечности у меня осталось воспоминание как о каком-то огромном, совершенно своеобразном, естественном зоопарке.

Случалось подолгу "штормовать“ (пережидать шторм) на северо-западной оконечености. Выезжаешь туда на день-на два, а шторм продержит там иной раз целую неделю. Так как алеуты по своей беспечности, не берут пищи более чем на один день, приходится делиться своими запасами, но их на всю компанию хватает только дня на два. В дальнейшем переходишь на один кипяток да на выкапываемые тут же сладковатые коренья, вызывающие в конце концов тошноту.

В юрташке по ночам долго не можешь сомкнуть глаз от холода. Во все щели дует, а в пургу забивает сюда снежную пыль. Возвращаешься домой совершенно разбитым, но все то, что видишь в каждую такую поездку, всегда с лихвой искупает перенесенные невзгоды.

Добытый промышленниками сивуч некоторое время лежал на берегу у селения. Это был крупный экземпляр с толстыми, длиною в полметра, прутьями усов. В первую очередь у него отрезали ласты. Они представляют самый лакомый кусок для алеутов и достаются тому, кто непосредственно убил сивуча. Ему же достаются сердце, язык и другие лучшие куски. Остальное мясо делится поровну между всем населением.

Притащили кусок темнокрасного, почти черного, мяса и нам. Сперва мы отнеслись к нему с подозрением, так как оно сильно пахло рыбой. Но приготовленное с разными приправами оно оказалось отличным на вкус.

Великое дело приправа! Мы убедились в ее могуществе, поедая с аппетитом и нерпичье мясо и мясо всевозможных морских птиц, питающихся рыбой. Даже сильно пахучее мясо глупыша, приготовленное особым способом, становилось весьма почетным блюдом нашего стола.

Как ни смешно, а часто в наших кулинарных затеях нам помогала случайно оказавшаяся у нас объемистая старинная поваренная книга. Мы выискивали самые изысканные блюда, для приготовления которых книга требовала откормленных орехами индеек идеального сливочного масла, свежайших яиц, всевозможных дорогих специй. Мы без стеснения заменяли их имевшимся наличием продуктов. Вместо индеек и гусей мы брали ар и глупышей, взамен сливочного масла шло шанхайское сало. Свежие яйца с успехом заменялись размоченным сухим желтком американской консервировки. Бывали замены и посмелее но блюда, несмотря на это, по общему признанию, выходили превосходными.

Мы могли бы издать свою командорскую поваренную книгу где были бы собраны рецепты приготовления таких блюд, как суп из глупышей, жаркое из ар, "беф-строганов" из сивуча, плов из мидий и пр. и пр.

Добытый сивуч без остатка идет в дело.

Мясо со всеми внутренностями и жир употребляются в пищу шкура идет на подошвы к торбасам и на подволоки для лыж, кишки - на изготовление камлеек, "горло" (так промышленники называют пищевод) на голенища, наконец желудок в сильно раздутом и высушенном виде употребляется для хранения юколы.

Сивучи держатся у Командор только зимой и ранней весной, когда всякая охота сопряжена с большими трудностями. К тому же и число их теперь не особенно велико. Поэтому каж дый случай добычи этого зверя составляет настоящий праздник для всего населения.

День 1 Мая был днем смотра сил молодого поколения алеутов. Утром устроили лыжные состязания. На выбранном участке, на склоне сопки, воткнули в снег ряд шестов. Состязующиеся должны были, спускаясь с сопки, лавировать между ними. Состоялось и стрелковое состязание. Победители получили призы.

Вечером в клубе демонстрировала свои достижения школа. Это были действительно большие достижения. Еще так свежо было представление о медновских школьниках, как об ораве, не имевшей понятия о какой бы то ни было дисциплине. В минувшем учебном году дети являлись в школу, когда хотели и занимались в ней, чем хотели. Были даже случаи, что вместо занятий уроками они устраивали в ней катание на лыжах между партами, натаскав специально для этого снег в класс.

С весны место учителя оставалось вакантным, а так как новый назначенный учитель не прибыл на остров — моему помощнику предложили временно занять его место.

Новоиспеченному педагогу, хотя он и был немногим старше некоторых из своих учеников удалось в сравнительно короткий срок перевоспитать порученную ему ораву.

В школе водворился порядок. Упорядочились занятия, развернулась кружковая работа, появилась стенгазета. Ни один революционный праздник не проходил без участия школьников, и почти всегда лучшие номера программы принадлежали школе.

Прибывший через год с острова Беринга постоянный опытный учитель окончательно утвердил школу на должной высоте. Алеутские ребята чутко реагируют на хорошее отношение к ним и очень ценят ласку. Это и неудивительно, так как со стороны родителей они чаще всего встречают полное равнодушие к себе.

Большим распространением пользовался у алеутов обычай дарить детей друг другу. Так как часто подаренный ребенок в принявшей его семье играет роль даровой рабочей силы — с этим обычаем сейчас ведется борьба. На детей вообще ложится значительная часть всех домашних работ, кормят же их родители очень плохо. Дети в большинстве ходят плохо одетые и грязные, хотя это и не вызывается нуждой.

Школа повела решительную борьбу за оздоровление бытовых условий ребят. Горячие завтраки в школе — достижение, стоившее не малого труда энергичному учителю — значительно улучшили общее питание детей. Еще два-три года и алеутские школьники, не сомневаюсь, будут жить в интернатах. В здоровых условиях окрепнет молодой организм.

Новое поколение алеутов будет крепким и жизнеспособным. В этом видится основной путь к укреплению и сохранению алеутской народности⁴ .

Погода понемногу устанавливалась, что позволяло чаще выезжать в море.

Однажды отправилось нас несколько человек на небольшой шлюпке за рыбой. Выйдя в море, мы остановились и опустили в воду поводки. Поводок — это длинный шнур со свинцовым грузилом и крючком на конце. Его опускают почти до самого дна и затем резкими движениями дергают кверху. Крючок ничем не наживляется; захватывается им случайно проходящая рыба то за брюхо, то за хвост. О богатстве рыбных запасов у Командор можно судить по тому, что за час такого лова "на поддев" один человек свободно может добыть здесь до полусотни рыб.

Вскоре дно нашей шлюпки покрылось трепещущей рыбой.

Здесь были и крупная, большеголовая, серебристая треска, и красивые лимонно-желтые с темными полосами „судачки"⁵  и колючая, окрашенная подчас в яркие красные тона, "калашка" ⁶ .

Нередко вместо рыбы крючок захватывал со дна то крупную морскую звезду, то черную, величиной с небольшую дыню голотурию. Голотурии или трепанги, как известно, употребляются на Востоке в пищу. На Командорах их тоже едят в маринованном виде. Попробовали и мы этого блюда, но не скажу чтобы нам пришелся по вкусу этот упругий, как резина, деликатес. Но вот у одного из моих товарищей "заело“ поводок. Все попытки вытащить его оставались безрезультатными. Шнур упорно не поддавался. Пришлось прибегнуть к последнему в таких случаях способу. Шнур натянули до отказа и, закрепив его на борту, стали сильно раскачивать шлюпку. Этим достигается одно из двух: либо освобождается крючок, либо обрывается шнур.

На этот раз шнур начал медленно подаваться, волоча за собой что-то тяжелое. Когда наконец весь шнур был выбран наружу, нашим глазам представился большой осьминог. Несмотря на то, что крючок зацепил его за самое туловище, он все же имел силы упорно сопротивляться, когда мы его тянули со дна.

Розовато-бурый сверху и белый снизу осьминог энергично шевелил своими щупальцами, усаженными рядами присосков. Я подставил ему руку. Тотчас к ней крепко присосались десятки присосков. При отдирании их получилось громкое чмокание.

Алеуты утверждают, что осьминог не присасывается к руке больного человека или человека, который должен скоро умереть. Щупальцы осьминога — большое лакомство для туземцев. Зачастую они отрезывают их у живого еще осьминога и тут же съедают в сыром виде. Мне с трудом удалось отвоевать этот экземпляр для своей коллекции.

Кроме обыкновенного осьминога изредка встречается у Командор и другой представитель головоногих, так называемый крючковый кальмар. Щупальцы у него усажены рядами острых крючочков, имеющих то же назначение, что и присоски — удерживать добычу.

Однажды наши промышленники заметили бившегося на воде невдалеке от берега глупыша. Подъехав к нему на шлюпке, они увидели его оплетенным щупальцами крючкового кальмара. Птина совершенно выбилась из сил и едва удерживалась на поверхности воды, кальмар же был уже мертв. В туловище у него оказалась большая дыра, проклеванная глупышом. Очевидно глупыш попался кальмару где-нибудь на отмели, на рифу. Отсюда уже птица затащила его в море и заклевала. Но крючочки шупалец кальмара настолько крепко вонзились в жертву, что не отпускали ее и после смерти чудовища.

Покончив с рыбной ловлей, мы решили проехаться немного вдоль берега. Свернув направо от селения, мы попали в настоящее птичье царство.

Кто не знаком с так называемыми птичьими базарами, тот лишь с трудом представит себе, в какую сутолоку мы попали и какой неимоверный шум поднялся вокруг нас. Базар здесь состоял преимущественно из гнезд чаек-моевок. Высокие береговые скалы были сплошь покрыты ими. Мириады моевок реяли у нас над головами. Освещенные солнцем они были прекрасны с их снежно-белым исподом, дымчатым верхом и черными кончиками крыльев.

На Командорах моевок зовут "говорушками“. Действительно это большие говоруньи: где они соберутся, стоит неумолчный говор, разносящийся далеко по окрестностям⁷ .

Чрезвычайно живописен берег этой части острова. Причудливые пещеры и гроты, сквозные отверстия в скалах, промытые прибоем, создают сказочную картину. Летом сонмища птиц оживляют этот ландшафт. Но зимой в расщелинах диких утесов и в угрюмых пещерах только грозно грохочет прибой.

В скором времени мне удалось побывать и на других птичьих базарах. Общее впечатление везде оставалось одно и то же. Всюду поражала огромная плотность птичьего населения и производимый им неумолчный шум.

Помню один большой арий базар. На береговом обрыве, на скалах, выбеленных пометом, на ряде параллельных карнизов, в каждой выемке, крыло к крылу, грудью к морю сидело несметное количество ар. Кое-где между ними затесались и недавно прилетевшие топорки (тупики). Но последние оставались здесь недолго и, посидев некоторое время, улетали восвояси.

Ары не только заполняли все пригодные для сидения места на скалах, но и плавали на воде. Многие носились взад и вперед в воздухе.

Во взаимоотношениях птиц можно было подметить и большую нежность друг к другу и жесточайшую вражду. Я видел как две ары прижимались друг к другу и прикладывались клювами, точно целовались. И в то же время я был свидетелем упорной драки двух ар, продолжавшейся более получаса. Птицы щипали и таскали друг друга до тех пор, пока одна из них не обессилела окончательно. Она не могла уже держаться ровно на воде и поминутно валилась на бок с беспомощно раскинутыми крыльями.

При моем приближении к базару ары не обнаружили никакого беспокойства. Их всецело поглотили свои заботы. Инстинкт размножения затемнил в них в это время инстинкт самосохранения.

То же можно было сказать и о других птицах. Мне несколько раз приходилось быть свидетелем, как алеуты добывали бакланов, сидевших на гнезде, бросая в них камнями. С треском рассыпались камни у самой головы птицы. Осколки обдавали ее и сыпались в гнездо. Но баклан только поворачивал голову из стороны в сторону и встряхивался, продолжая сидеть на месте до тех пор, пока метко пущенный камень не клал этому конец.

Регулярно, но с соблюдением известной нормы, алеуты собирают по птичьим базарам яйца. Предприятие это далеко не легкое и не безопасное. Алеуту приходится карабкаться по отвесным стенам, цепляться за малейшие выступы, висеть над пропастью на веревке. Не всегда это обходится благополучно. Были случаи смертельных падений. На о. Беринга один из алеутов упав со скалы при сборе яиц, остался на всю жизнь психически ненормальным.

Но еще, пожалуй, опаснее охота с "чиручем". Чируч — особого рода сачок, применяемый алеутами для ловли птиц. Усевшись верхом на какой-либо высокой береговой скале, алеут ловит им пролетающих мимо птиц. Процесс этот напоминает ловлю бабочек с той разницей, что ловец здесь сидит зачастую на головокружительной высоте и в любую минуту может сорваться вниз.

При благоприятных ветрах у нашего берега появлялось такое множество глупышей, что они буквально затемняли небо. Охота на них легка, так как птицы налетают чуть ли не вплотную на охотника. При этом ни звук выстрела, ни смерть товарищей не делают остальных более осторожными.

В "глунышиные" дни можно было выходить на берег моря, как в дичный магазин. Вместо денег нужно было только иметь при себе соответствующее количество патронов; дальше оставалось брать нужное количество птицы и возвращаться домой. Одно лишь обстоятельство несколько осложняло охоту. Убитых глупышей, прежде чем до них добирался охотник, часто подхватывали и уносили песцы. Приходилось брать с собой на охоту подручного, на обязанности которого лежало только подбирать застреленных птиц.

Весенняя охота на морских птиц на Командорах не запрещена. При исключительном обилии птиц и ничтожной численности населения она не может нанести серьезного ущерба пернатым. Зато каким важным подспорьем к столу островитян является эта дичь. К концу зимы запасы продуктов у всех иссякают, стол становится скудным и однообразным. Неудивительно, что прилет птиц, как и приближение рыбы к берегам, является на островах событием огромной важности.

Некоторым подспорьем в бюджете алеута является сбыт пуха добытой птицы на пароходы. Нужно, однако, оговориться что пух глупыша — птицы, в наибольшем количестве добываемой на о. Медном,— не находит себе применения благодаря свойственному ему сильному запаху. Когда-то один изобретательный фельдшер, служивший на о. Медном, придумал какойто химический способ уничтожения этого запаха. Говорят, уезжая с острова, он вывез с собой изрядный занас глупышиного пуха. Но через некоторое время действие специй изобретателя прекратилось, и весь обработанный им пух полностью возвратил свой отталкивающий запах.

Пока глупышиный пух так и пропадает без применения. Когда хозяйки общипывают этих птиц в ветреный день, кажется, что идет серый снег. Ветер подхватывает пух, кружит его между домами селения, забивает им все закоулки, уносит в море. Действительно стоит призадуматься над тем, как использовать это зря погибающее добро.

В тундре весна входила в свои права медленнее, чем на берегу моря. Здесь долго еще все оставалось в неизменном зимнем виде; только после нескольких дождей появились наконец прогалины.

Первого июня проходил я на очередное наблюдение в бухту Бобровую. В Песчановской пади всюду еще длинными полосами лежал снег, но речка на большем своем протяжении освободи лась от снежных мостов; оттаяло и озеро.

Прогалины зеленели молодыми побегами. Точно свечки маячили здесь барашки ползучих ив, на рябине сильно набухли почки, "кашкара" (рододендрон) покрылась крупными кремовыми бутонами, расцветала и черника. У зонтичных развертывались яркозеленые бахромчатые листья.

На одной из прогалин я заметил пару тундровых куропаток. Самочка была уже вся в пестром летнем наряде. У самца оперение местами оставалось еще белым. Я подошел к ним шагов на 10-15, но они были совершенно поглощены друг другом и не обращали на меня никакого внимания. Нужно было видеть, как ухаживал за своей подругой бойкий петушок. Он подбегал к ней то с одной, то с другой стороны, подскакивал боком, опустив крылья и подняв хвост, описывал круги. Курочка в это время спокойно стояла на месте или медленно прохаживалась склевывая барашки с ползучих ив.

Когда я приблизился к птицам на слишком близкое расстояние они, быстро семеня ножками, перебежали на другую прогалину. То же повторилось и в другой и в третий раз. Взлетать они упорно не желали⁸ .

Недели через две тундра представляла еще более привлекательное зрелище. Кашкара была в полном цвету. Ее красивые кремово-белые цветы на темном фоне зелени выделялись, как огоньки или звездочки. Появились и какие-то новые синие и желтые цветы и наконец крупные, но лишенные запаха фиалки. Сновали между этими цветами шмели, ползали какие-то букашки.

Но ясные дни выпадали теперь все реже. Сопки большей частью были окутаны облаками, а в падях лежал густой туман из которого непрестанно моросил мельчайший дождик "бус“.

Несмотря на это небольшие снежные поля в тундре продержались местами до конца июля, одно же из них, в Бобровой пади, сохранилось на протяжении всего лета.

В короткий промежуток времени травянистая растительность достигла поразительного развития. Зонтичные могли скрыть под собой взрослого человека. Но командорские деревья — березы и ивы оставались жалкими ползучими растеньицами, едва лишь поднимающимися от земли.

1. ↩︎ Глупыши - птицы из семейства буревестников. Из существующих двуцветовых форм глупышей (светлой и темной) у Командор распространена темная форма. Светлые (почти белые) глупыши попадаются здесь лишь изредка
2. ↩︎ Cyclopterus ventricosus
3. ↩︎ Plagiodus aesculapius. На Камчатке эту рыбу неправильно называют иногда зубаткой.
4. ↩︎ Среди алеутов сильно распространен туберкулез. Нередко самые безобидные у нас болезни у них протекают крайне тяжело. При нас был случай. когда один из пароходов завез на оба острова корь. Не переболевшие в детстве этой болезнью взрослые алеуты переносили ее очень тяжело и, зачастую, с серьезными осложнениями. Принимаемые сейчас меры к улучшению бытовых условий туземцев позволяют надеяться, что эта народность будет сохранена от вымирания.
5. ↩︎ Рыба из семейства терпуговых. Описанной окраской обладают самцы; наряд самок значительно скромнее.
6. ↩︎ Рыба из бычковых.
7. ↩︎ Сказанное относится к гнездовому периоду. В остальное время моевки не более говорливы, чем все остальные чайки.
8. ↩︎ Осенью мне как-то принесли молодую тундровую куропатку величиной с перепелку. Она очень быстро приручилась шла на зов, брала из рук ягоды.