Колыбель ветров

Боб и я поднялись очень рано. В доме было еще сыро и холодно после прошедшего ночью дождя. Мы наскоро оделись, едва ощущая тепло от керосиновой печки. Затем, схватив полотенца, мыло и зубные щетки, помчались, шлепая по лужам, сквозь холодный туман и моросящий дождь по грязной тропинке в школу умываться.
Там нас приятно обдало теплом, только гарвардцы израсходовали всю горячую воду титана, и нам пришлось довольствоваться холодной.

Марш был общепризнанным поваром экспедиции. Он уже хлопотал на кухне, стряпая завтрак на большой железной плите, пышущей жаром. Лофлин отодвигал в сторону книги и бумаги, разбросанные по длинному столу из вишневого дерева, стоявшему в столовой.

Я заметил, что гарвардская группа чувствовала себя здесь совершенно как дома. Повсюду валялись книги, инструменты, одежда, постельные принадлежности. Я не понимал, куда же делись назначенные на Атху учителя, и спросил об этом у Гарна. Тот ответил, что они с отвращением покинули остров, пробыв здесь несколько недель. По-видимому, это место показалось им слишком грязным, и они убоялись инфекции.

Когда мы принялись за еду, я открыл, что Марш был из тех поваров, которые не выбрасывают ничего, пригодного в пищу. Гарн со смехом объяснил, что все остатки пищи предыдущего дня сохраняются и подаются к завтраку на следующий день.

Эти остатки обращались то в комковатый омлет, то в сомнительное тушеное мясо, то в мясное суфле или же в излюбленное яство Марша — острый рыбный паштет. Питание блюдами, изготовленными этим поваром, неизменно сулило нечто новое и интригующее, но требовало крепкого желудка.

Мы еще не успели покончить с трапезой, как в школу стали заходить люди. Они преспокойно усаживались и с любопытством наблюдали, что мы едим. Их приводил Денни Невзоров, неофициальное связное лицо между деревней и учеными. В течение всего дня алеуты приходили один за другим в школу, чтобы их измеряли, изучали и брали кровь на анализ.

Вместе с другими, широко улыбаясь, в комнату зашел и Михи. Увидев Боба и меня, он во всеуслышание заявил:

— Сегодня я пришел помогать вам. Я провожу вас на рифы и покажу, где растут съедобные морские водоросли.
— Отлично! — обрадовался я, и мы пошли к себе за принадлежностями для коллекционирования.

Вернувшись в школу, мы застали Марша, поджидающего нас. Он сказал, что ему тоже интересно ознакомиться с аттуанскими наименованиями растений, и поэтому он пойдет с нами. Михи вел нас по тропинке к воде настолько быстро, насколько ему позволяли короткие ноги. Мы следовали за ним гуськом, застегнувшись на все пуговицы, так как моросил дождик.

Недалеко от берега мы перепрыгнули загрязненный ручеек, протекавший через деревню и выносивший сточные воды и отбросы в залив. Я обратил внимание, что он, петляя, почти подходил под некоторые дома алеутов и протекал мимо навесов для вяленой рыбы. Группа ребят играла в грязи костями морского льва и щепками, пуская их по вонючей воде.

— Фу! — пробормотал Боб, сдерживая дыхание, а я повел носом, потому что осаждавшие нас запахи не поддавались описанию. Но при этом я подумал, что ведь и некоторые ароматы нашего цивилизованного мира тоже не из приятных. Взять хотя бы запахи, стоящие над некоторыми нашими промышленными городами: дым, заводская вонь, отработанный газ, выпускаемый бесчисленным множеством грохочущих машин, запахи свалок на задворках. Я улыбнулся. Наверняка алеут отворотил бы от них нос. По-моему, все зависит от привычки.

Миновав рифы, мы с Михи, перепрыгивая с одного скользкого камня на другой, перебирались через лужицы, оставшиеся после прилива, попутно собирая водоросли и мелких морских животных. Все это время Михи усердно искал что-то и, наконец, обнаружив, принялся с силой выдергивать, пока не вытащил.

— Вот «кангукс», у него вкусные стебли, похожие на сельдерей. — При этих словах он запихнул себе в рот целый стебель, жуя и причмокивая. Боб и я деятельно собирали образцы всего, что нам попадалось.

Михи сообщил, что раньше алеуты использовали многие виды морских трав. Крупные водоросли обдирались, сплетались вместе, и в таком виде они служили превосходной веревкой. Другие морские травы помельче, растущие на склонах, шли в пищу. Михи нашел морского ежа и показал нам, как сдирать покрытую колючками шкуру, чтобы добраться до пахучей мякоти яиц.

Это было насыщенное утро, когда каждый из нас почерпнул много нового. Мы все собирали «съедобные», по мнению Михи, водоросли. Марш же лез из кожи вон и просто набрасывался на них, желая походить на настоящего алеута. Он шел по пятам за Михи и, на что бы тот ни указывал, тотчас засовывал в рот, чмокал и приговаривал: «До чего же вкусно!» Готов поручиться, что один или два раза его при этом чуть не стошнило.

В то утро произошел случай, заставивший меня усомниться, что кто-либо из нас будет вообще принят алеутами за своего. Возвращаясь с рифов, мы остановились посмотреть, как несколько алеутов вычерпывали воду из большой деревянной лодки. Они вытащили ее на полузатопленную баржу, служившую пристанью для всей деревни. Одетые в камлейки ¹  мужчины представляли собой живописную картину. Я заметил, однако, что стоило Бобу направить на них свой фотоаппарат, как они поворачивались спиной.

У причала стояли другие лодки: деревянные ялики и плоскодонные лодки типа «глоучестер», некоторые из них с помятыми навесными моторами, закинутыми на корму. Михи сообщил нам, что эти лодки были привезены из Сиэтла на пароходе, ежегодно доставляющем товары на остров. Мне было известно, что в прошлом алеуты, подобно северным эскимосам, плавали в кожаных байдарах, и поэтому я спросил Михи, пользуются ли ими сейчас. Один из стоявших на барже алеутов покосился в мою сторону, фыркнул и сказал по-алеутски что-то, заставившее присутствующих громко рассмеяться.

— Что он сказал, Михи?

Михи ухмыльнулся и робко посмотрел на других.

— Он сказал: «Неужели вы думаете, что мы еще дикари?»

Другие алеуты снова захихикали, и тут мне многое стало ясно. Это была шутка на мой счет. По-видимому, я проявил неосведомленность, спрашивая, используют ли они и поныне устарелые вещи, в то время как они располагали современным снаряжением. Конечно, это было бы крайне глупо с их стороны. Однако, когда я наблюдал, каких усилий стоило им спустить на воду тяжелую шлюпку современной конструкции, я задавался вопросом, есть ли у них основания для самодовольства. Самодельные кожаные байдары алеутов, зачастую большие и вместительные, могли перевозить такую же тяжелую поклажу, как и деревянные лодки. К тому же они отличались легкостью, удобством в обращении и легко чинились. Алеуты поменяли эти прекрасно державшиеся на воде, устойчивые на волне и сравнительно недорогие лодки на скверно проконопаченные, громоздкие деревянные боты, которые стоили немалых денег и были такими тяжелыми, что вытаскивать их из воды и спускать на воду под силу лишь довольно многочисленному экипажу.

— А что, если нам поехать с ними? — спросил Марш, указывая на алеутов. — Они отправляются за тюленями.

Это было бы интересное путешествие, но нас не пригласили. Наоборот, алеуты отвернулись и занялись своими делами. Было совершенно очевидно, что наше присутствие им неприятно. Когда Марш продолжал настаивать на своем, один из алеутов предложил, наконец, с неохотой:

— Что ж, если хотите, можете поехать.
— У нас другие дела, — поспешил я сказать Маршу, тем самым давая понять Бобу и ему, что нам пора уходить. Они поняли намек и пошли за мной. Я решил, что, оставшись наедине с Михи, спрошу его, почему алеуты отнеслись к нам так неприветливо и недружелюбно.

Я заметил, что то же самое произошло и накануне вечером. Когда мы прогуливались по берегу, я наткнулся на двух старых женщин, собиравших морские водоросли и мелких животных в лужах, оставшихся после отлива. Завидев меня, они побросали все содержимое из своих ведер обратно в воду и поспешили домой, едва кивнув в мою сторону. Странно, подумал я; ведь они, наверное, потратили много времени, собирая все это. Еще раньше другая старушка спрятала лицо, не давая себя сфотографировать. Переговорив с ней по-алеутски, Михи обернулся ко мне и объяснил:

— Она говорит, что вы станете смеяться над ее карточкой.

Вернувшись к себе, мы с Бобом принялись сушить найденные образцы морских водорослей. Пучки душистых растений были развешаны на гвоздях в комнате, выходившей на улицу. Старые газеты, разостланные на полу, впитывали влагу водорослей и совершенно размокли. Сушка оказалась длительным процессом, так как в нашем доме всегда было прохладно и сыро.

Утренняя экскурсия убедила меня и Боба в том, что если и в дальнейшем мы будем ежедневно собирать свои коллекции вместе, то нам не удастся выполнить на Атхе всей нашей программы. Поэтому было решено, что Боб займется собиранием гербария, а я, оставаясь в деревне, попытаюсь ближе познакомиться с ее жителями.

Мое первое впечатление подсказывало, что алеуты — народ скромный и очень застенчивый. Вопреки ожиданию я убедился, что они весьма далеки от тех отсталых эскимосов, которые всего лишь двести лет назад пользовались орудиями каменного века. Мне кажется, что каждый, посещающий их впервые, испытывает некоторое разочарование, не обнаруживая старинных обычаев, примитивности, традиционных черт материальной культуры — всего, что у нас связано с представлением об эскимосах.

Алеуты смуглокожи, они не слишком развиты, быть может, беднее рыбаков в Штатах и несговорчивы в своих взаимоотношениях с белыми из-за разделяющего их языкового барьера. Но они носят одежду, приобретенную в магазине, едят консервированные продукты, используют подвесные моторы и читают американские журналы. Алеутские матери кормят своих младенцев детской питательной смесью, и, как сообщил мне Михи, почти в каждой семье имеется хотя бы старенький фотоаппарат или по меньшей мере радиоприемник. Они любят ковбойские песни. Однажды, проходя под окном, я услыхал, как алеутская домашняя хозяйка напевала «Глубоко в сердце Техаса». Она совсем неплохо воспроизводила эту мелодию.

На следующее утро после нашей экскурсии к рифам Михи повел меня в гости в семью алеутов с Атту. Когда мы подходили к дому, мне было странно увидеть ванну, стоявшую у заднего крыльца. Ванны встречались по всей деревне, некоторые из них были еще в упаковке. Ясно, что эта сторона цивилизации здесь не привилась. Интересно, что подумало бы наше правительство в Вашингтоне, узнав, что в этих белоснежных подарках, присланных для поднятия культурного уровня алеутов, пускают кораблики дети или же они служат для собирания дождевой воды. Интересно также, сколько алеутов, использовав ванны по назначению, схватило воспаление легких и умерло.

Следующее, что бросилось мне в глаза в доме, куда я пришел, был кусок тюленины, черный от засохшей крови и засиженный мухами. Мясо висело на гвозде, вбитом в наружную стенку, и выглядело весьма и весьма неаппетитно. На заднем дворе валялись кишки и обглоданные кости. Михи провел меня через кухню, в которой было не чище. На полу лежали испачканные половики, валялись остатки пищи и грязная одежда. Тут же на разостланном одеяле лежал ребенок с соской во рту, а двое котят, плутовски поглядывая, лакали молоко, пролившееся из откатившейся в сторону бутылки. Мне ударил в нос резкий запах варившегося мяса морского льва. В комнате было настолько жарко и душно, что в первые минуты мною овладело непреодолимое желание выскочить за дверь на прохладный чистый воздух, но очень скоро я свыкся с этими непривычными запахами и перестал их замечать.

Михи сразу провел меня в переднюю комнату, где на покрытом линолеумом полу играли дети постарше. Всю их одежду составляли нижние рубашки, а зады у них были так же грязны, как и пол. Когда мы вошли, они перестали играть и смотрели на нас, засунув в рот пальцы. Большие карие глаза ребятишек следили за каждым моим движением, и когда я им улыбнулся, эти глаза еще более расширились.

В комнате не было никакой обстановки, не считая деревянного столика, пары стульев возле окна да койки армейского образца у стены. В смежной комнате стояли еще две койки и еще один или два стула. Стены были украшены картинками из календаря — и все. Я не увидел никаких признаков обычных домашних икон. Такие иконы имеются в каждой алеутской семье. Это почитаемые религиозные изображения; перед каждой иконой, укрепленной в одном из углов под потолком, как правило, висит лампадка.
Михи сообщил мне, что в этом домишке проживают три семьи. Когда мужчины дома, в трех комнатах размещаются десять человек. В данное время мужчины отсутствовали, они работали на военных судах, а дома остались одни женщины и дети. Возможно, что именно поэтому мне часто встречались в деревне военнослужащие из соседнего гарнизона.

Михи представил меня присутствующим. Женщины были растрепаны и неряшливо одеты, но застенчиво улыбались и, казалось, что они к нам дружески расположены.

— У этих людей мало еды, — сказал Михи просто, заметив, что я оглядываю эту нищенскую обстановку. — Им приходится трудно.

Затем он пустился рассказывать о горестях своего народа, который много перестрадал во время войны. Они все потеряли. Взамен того, что разрушили японцы, управление по делам туземцев Аляски прислало им лишь кое-что из вещей. Он сказал, что у аттуанцев были также трения с коренными жителями Атхи.

— Атханцы не позволяют нам брать лес на постройку домов. Говорят, что лес принадлежит им. Бывает, что они не дают нам рыбы и весь улов забирают себе. Они думают, что мы какие-то нищие. Задавалы они, больше никто.

Однако, по словам Михи, тяжелее всего приходилось алеутам с продуктами питания для детей. Бывали зимы, когда им угрожала голодная смерть. Грудные дети не получали молока. А зимние штормы были зачастую такими свирепыми, что мужчины не могли ни охотиться, ни ловить рыбу. Им приходилось обращаться к белым учителям с просьбой телеграфировать в управление по делам туземцев Аляски, которое старалось доставить продукты в деревню самолетами. Это было сложное мероприятие.

Я узнал и то, что в ручьях, в заливе и на склонах холмов было столько пищи, сколько хватило бы для населения, в десять раз превосходящего по численности население Атхи...

— Но ведь такие семьи, как эти, у которых мужчины работают на военных судах, наверное, имеют неплохой заработок, — возразил я. — Мне казалось, что в армии платят хорошее жалованье. Разве мужчины не присылают денег домой?

Нахмурив брови, Михи задумался было над моим вопросом, потом усмехнулся и покончил с разговором, заявив:

— Случается, что и забывают.

Я припомнил слова майора Беккера, начальника порта на Адахе, о том, что алеуты, служащие на военных судах, любят азартные игры и не прочь выпить, и если бы не соответствующий надзор, то они совсем не посылали бы денег домой. Их жены, оставшиеся в деревне, терпеливо ждали. Они удили на пристани треску или же получали часть улова других семей, а не то просто-напросто набирали в долг в деревенской лавке. Часто они заводили дружбу с военными, стоявшими по соседству.

Наш разговор был прерван приходом худой нечесаной женщины с усталыми, печальными глазами. Она несла круглолицего младенца, а за ней робко ступал второй ребенок.

— Это моя жена Прасковья, — сказал Михи вставая, чтобы нежно пошлепать маленькую девочку, — а это двое моих ребятишек.

Прасковья изобразила на лице улыбку, которая тут же погасла, и с прежним, ничего не выражающим взглядом села на стул, не поднимая глаз от пола. Мне стало ее жаль. Она казалась изможденной и истощенной, едва державшейся на ногах. Михи объяснил, что его жена очень тяжело болела в японской тюрьме. Она потеряла ребенка и схватила там бери-бери и туберкулез.

Вдруг маленькая девочка, пялившая на меня глаза из глубины комнаты, присела на корточки. Не меняя выражения лица, она помочилась прямо на пол.

— Ай-яй-яй, — добродушно засмеялся Михи. Ее мать подняла с пола тряпку и кое-как обтерла ребенку ноги.

Никто не стал угощать меня, чему я был искренне рад. Михи опять принялся рассказывать о тяжелом времени, проведенном ими в концлагере, и когда он закончил, мы все молча сидели, уставившись себе под ноги. Пора было уходить. Я встал и поблагодарил хозяев. Они ответили на любезность улыбкой и приглашали заходить. На улице Михи заговорил о семье в третий раз.

— Я так люблю своих ребят. Я не видел их все время, пока работал на военном буксире. Затем он намекнул на свои отношения с женой: — Пока я в деревне, у Прасковьи родятся дети. Так, может быть, это и лучше, что я работаю на буксире?

Утверждение Михи, что его односельчанам приходится голодать, привело меня в раздумье. Почему это происходит? Ведь столько пищи можно найти вокруг — в море и на суше.

Я рассказал Михи о двух старухах, которых застал на берегу за сбором съедобных даров моря, и спросил, почему, завидев меня, те побросали всю добычу в воду. Он покачал головой.

— Им стало стыдно. Аттуанцы собирают все, что годится в пищу, как они делали прежде, живя в Атту, атханцы же стыдят их и оговаривают.

Он объяснил, что некоторые белые учителя высмеивают алеутов за то, что они едят местную пищу, например тюлений жир, морские водоросли, ракушки и улиток. Теперь, опасаясь, как бы другие не стали потешаться над ними, аттуанцы перестали ею питаться. Но иногда, гонимые голодом, они отправляются на поиски съедобного, надеясь, что никто не застанет их за этим занятием.

Посещение двух деревенских лавок сразу объяснило мне, почему алеуты не могли получить того, в чем нуждались на своих островах.
Хозяином меньшей лавки был очень смышленый алеут по имени Сергей Голый. Но так как Сергей проявлял в своих делах отталкивающую алеутов навязчивость, он потерял покупателей, которые заходили к нему, лишь когда во второй лавке, находившейся под опекой администрации, не оказывалось нужных им товаров. Тогда Сергей отобрал для продажи лишь то, что могло наверняка найти сбыт, большей частью предметы роскоши, и установил на них завышенные цены.

Другую лавку держал Денни Невзоров, кажется занявший в деревне чуть ли не все официальные должности. Однако в настоящее время контроль над ней осуществлял Всеаляскинский кооператив, правление которого находилось в Сиэтле.

В магазине Денни можно было найти все, что наполняло лавки старого образца, — от рыболовных крючков до детской присыпки. С потолка свисали длинные промысловые сапоги, керосиновые лампы, оцинкованные ведра и чайники. Полки ломились от самых различных консервов, отрезов материи и скобяных товаров. Денни никогда не получил бы премии за порядок. Тем не менее он скрупулезно записывал каждую покупку в грязную учетную книгу, после чего отзванивал на старой кассе, присланной ему правлением.

Поскольку он был одновременно и почтмейстером, в углу той же лавки помещалась почта. Здесь его можно было застать за гашением марок на письмах и бандеролях — занятие, которому он отдавался с детским увлечением. Он производил эту операцию так энергично, что приходилось удивляться, как корреспонденция вообще уходила с Атхи целой и невредимой.

Цены в лавке были возмутительно высоки. Тут сказывалась наценка за доставку из Сиэтла. Кофе продавалось по 1,80 доллара за фунт. Баночка консервированных бобов стоила 50 центов. Консервированное мясо, завезенное контрабандным путем, продавалось по 1,40 доллара за небольшую банку, персики — по 60 центов банка. Многие товары, представлявшие роскошь даже в Штатах, на Атхе были до смешного неуместны. Например, лососина в изысканной упаковке стоимостью дороже доллара за банку. У меня не укладывалось в голове, зачем алеуту покупать консервированную лососину, когда каждое лето море буквально кишело лососями.

— Это превосходная лососина, — сказал Денни серьезно, — ее хорошо берут.

Я взглянул на этикетку. Лососина была выловлена и законсервирована на Аляске в Бристольском заливе; доставленная по морю в Сиэтл на продуктовую базу, она проделала обратный путь на Атху, чтобы поступить в продажу.

Здесь продавались также консервированная голубика, вишня, черная смородина и малина, стоимостью около доллара за банку. А за деревней склоны холмов были усыпаны дикими ягодами, которые через несколько недель созреют и станут удивительно вкусными. Их с избытком хватит для всех жителей деревни.

— Конечно, — нахмурив брови ответил Денни, когда я спросил, неужели народ действительно покупает такие вещи. — Консервированные продукты гораздо лучше. Алеуты имеют такое же право есть консервированные ягоды, как и все другие люди.

Он повернулся ко мне спиной и заговорил с покупателями. Опять эта алеутская обидчивость!

Я вышел из лавки, покачивая головой. Нет ничего удивительного в том, что алеутский народ беден, если он расходует такие деньги на продукты, не являющиеся первой необходимостью.

И нет ничего удивительного в том, что алеутская деревня является рассадником болезней. Доктор Александер установил, что в течение большей части года алеуты получают в среднем всего 800–1400 калорий в день. При таком недоедании и тяжелой работе люди быстро теряют в весе, становятся вялыми и легко поддаются любому заболеванию.

Результаты переписей показывают, что в 1741 году алеутов насчитывалось около двадцати тысяч, в настоящее же время их число составляет менее тысячи человек, и этот процесс вымирания не приостановлен. Средняя продолжительность человеческой жизни на Атхе исчисляется всего двадцатью пятью годами ² . Мы обнаружили, что из шестидесяти шести человек, проживающих на Атхе, всего четверо мужчин и две женщины были в возрасте свыше пятидесяти лет. За последние двадцать лет на острове Атха в девяти семьях из одиннадцати наблюдались случаи заболевания туберкулезом, в шести — венерическими болезнями и в шести — воспалением легких. Все они переболели гриппом. В настоящее время почти сорок процентов атханцев больны туберкулезом. Три четверти взрослого населения получает какое-нибудь государственное пособие, например, «помощь на детей-иждивенцев», «пенсию престарелым» или материальную помощь остро нуждающимся.

В этом нет ничего нового. К сожалению, история человечества изобилует главами, подобными этой, повествующей о вымирании алеутов — народа, в прошлом сильного и многочисленного, великолепно приспособившегося физически и духовно к окружающей суровой среде, ныне же обнищавшего, пораженного болезнями и ослабленного морально. Численность алеутов угрожающе сокращается, а их древняя культура подвергалась почти полному разрушению. Старая экономика, на которой основывалось все существование и общее благополучие алеутов, к настоящему времени в результате аккультурации ³  претерпела такие разительные изменения, что возврат к ней для них уже невозможен. А то, что алеуты получили взамен, ни в какой мере не восполняет утраченного.

1. ↩︎ Глухая непромокаемая одежда из кишок морского зверя, надевается в сырую погоду поверх парки.
2. ↩︎ Явно за счет детской смертности.
3. ↩︎ Аккультурация — культурная ассимиляция, поглощение одной национальной культуры другой. В современной американской этнографии культура понимается как самодовлеющая и саморазвивающаяся субстанция, а аккультурация — как механическое взаимодействие культур, происходящее независимо от общего исторического развития народов. В действительности отмечаемое автором разрушение традиционных форм хозяйства алеутов было вызвано не усвоением ими современных форм американской культуры, а причинами прямо противоположного порядка. Не имея современного технического оснащения, алеуты не могли соперничать с капиталистическими зверобойными компаниями и были вынуждены из самостоятельных промышленников превратиться в наемных промысловых рабочих.