Дневники археологических экспедиций на Аляску с Алешем Хрдличкой в 1936, 1937 и 1938

Встал в шесть часов и увидел, что «Шошон» всё ещё в гавани, поэтому принялся завтракать. Не стал зажигать огонь, так как растопки мало. Съел хлеб с маслом, сухари и инжир, а затем приготовил два бутерброда с солониной на обед, вместе с куском сыра и печеньем. Белфорт сказал мне, что подаст прощальный свисток, поэтому я не смотрел на корабль. В следующий раз, когда я выглянул в окно, бухта была пуста. «Шошон» ушёл, и я почувствовал себя очень потерянным. Думаю, они решили, что я ещё не встал, так как у меня не было огня.

После завтрака я отправился пешком вокруг юго-восточной стороны бухты. Я не надел резиновые сапоги, так как вчера дождя не было, но мне пришлось вернуться за ними, когда я подошёл к ручью около восемнадцати футов шириной и двух-трёх футов глубиной — это, как я полагаю, река Чичагова. Вернувшись на то же место, я осмотрел небольшое поселение на краю реки. Оно не выглядело очень интересным и, вероятно, после-русское.

Лодка с подвесным мотором подошла довольно близко к берегу, и вождь крикнул и помахал мне, что подвезёт меня. Я не знал, куда он едет, но он отвёз меня к старому поселению недалеко от Пизанской башни — это наклонная скала высотой около пятидесяти футов, которая находится на краю гавани Чичагова и служит ориентиром для людей Береговой охраны в хорошую погоду. Я узнал от вождя, что первое место, где я остановился, было просто рыбацким лагерем и не очень старым. Он сказал мне, что второе, куда он меня привёз, было «старое, очень старое».

Около 1905 года [фактически 1909 или 1910] здесь копал русский Йохельсон, который, по слухам, имел большой успех. Не считая торговца, который живёт здесь около двух месяцев в году, я первый гражданский человек, живущий здесь с 1905 года. На этом месте я работал весь день и был ужасно разочарован. Я нашёл только четыре целых образца, немного костей животных и несколько фрагментов. Выглядит не очень хорошо, и я думаю, что тратить здесь время бесполезно. Вождь говорит мне, что есть другое место на другой стороне гавани, примерно в пяти милях отсюда по суше, но всего в двух по воде.

Во время обеда я немного побродил по пляжу и вытащил из бухты череп морского льва. Это очень скалистое побережье с большими ущельями и расселинами, в которые вода врывается и отступает, издавая постоянное бульканье. Среди этих скал очень красивые цвета — яркие морские анемоны, морские ежи, моллюски и четыре вида водорослей. Всё это можно увидеть сквозь кристально чистую голубовато-зелёную воду. Я думаю, что можно видеть дно на глубине сорок-пятьдесят футов.

Я довольно расстроен сегодняшними результатами, и если это третье место не окажется лучше, я уверен, что мне будет стыдно за отсутствие результатов. Возможно, станет лучше. Сегодняшнее место находилось на ровной земле, и глубина составляла всего два-три фута. От этого места до школы около двух с половиной миль. Возвращаясь сегодня вечером, я был уже на полпути, когда появился вождь на своей лодке и довёз меня до конца. Он попросил меня зайти послушать его радио сегодня вечером, так что я пойду после ужина. Его семилетний сын был с ним в лодке, и он ловко управляется с вёслами — он бы меня пристыдил в таком деле.

Почти все туземцы носят муклуки [кожаные сапоги], но некоторые используют резиновые сапоги.

Сегодня вечером у меня ушло более двух часов, чтобы приготовить еду, убраться и вымыть посуду. Надеюсь, в будущем у меня будет получаться лучше. Я ел бекон с яйцами, сухари, абрикосы и печенье. Я жарил яйца, но после этого решил варить их, потому что мыть сковороду и посуду было чертовски трудно. У меня есть только одна маленькая тряпка для этого. Я забыл взять с собой кухонные полотенца, поэтому использую бандану как мочалку и полотенце как кухонное полотенце. Это кажется такой пустой тратой времени — приготовление еды; я решил зажигать огонь только для вечерней еды — это слишком долго. Здесь большой недостаток бумаги для растопки, но мне повезло найти в кладовке несколько «Сиэтл Таймс», и, экономно используя, я, возможно, смогу растянуть их надолго.

Тундра здесь всё так же полна цветов, некоторые из них новые для меня. У некоторых фиалок стебли длиной девять дюймов, но у большинства всего два-три дюйма. Здесь ирис только начинает распускаться, большинство ещё в стадии бутонов — некоторые всего четыре дюйма высотой. Гиацинты и чёрные лилии очень обильны. Хорошо, что я привёз свечи, так как дни, кажется, становятся короче, и я могу писать свои заметки после наступления темноты при их свете. Возможно, вождь сможет раздобыть для меня масляную лампу, я должен спросить его. Я вижу, что здесь, в школе, есть 30 галлонов керосина с пометкой «Учителю, Атту» — хотя здесь никогда не было учителя. Военные радисты, когда были здесь, использовали бензиновые лампы Коулмана. Они оставили две здесь, но ни одна не работает, и нет запасных частей.

Я молюсь о том, чтобы завтрашнее место оказалось лучше тех, что я видел до сих пор. Сомнительно, чтобы кто-то отвёз меня в юго-западную часть острова, а так как у меня нет палатки, я не очень хочу покидать это удобное жильё.

Торговец, у которого здесь есть небольшой магазин, живёт здесь только короткое время каждый год. Его зовут Шрёдер, и туземцы, кажется, любят его, но немного боятся делать что-то, что он мог бы не одобрить. Он может появиться до моего отъезда. Он зафрахтовал судно в Сан-Франциско для доставки груза сюда, но судно село на мель у острова Ванкувер. Затем груз перегрузили на другое судно, которое добралось до острова Кадьяк, когда у него сломался гребной вал. Когда о нём слышали в последний раз, оно пыталось доползти до Уналашки. Оно должно быть там сейчас, но я не понимаю, как Шрёдер сможет добраться сюда, только что пропустив «Шошон». У Шрёдера хорошая репутация, он еврей. Он вытащил некоторых из этих туземцев из их барабор и поселил в двухкомнатные хижины и снабдил их лесом для церкви. Естественно, он делает это не из любви к туземцам, а хорошо зарабатывает на этом.

Только что подумал, что я должен сварить завтрашнюю овсянку сегодня вечером, но придётся есть её холодной, а сгущёнки я не взял. Понятия не имею, сколько соли класть, но знаю, что это делается.

Сегодня вечером я разговаривал с тем, кого считал очень старым человеком, по крайней мере мы пытались говорить. Я узнал, что его зовут Майкл Прософ, и ему всего 53 года, но он уже несколько лет парализован ревматизмом. Его отец был русским, и он думает, что здесь не осталось чистокровных алеутов. Четверо или пятеро туземцев немного говорят по-английски.