В стране ветров и туманов (два года на Командорах)

Зимовка в бухте Песчаной представляла для нас, пожалуй, самое лучшее время за все пребывание на Командорах. Однако с. первыми же весенними днями мы должны были снова возвратиться в селение.

Опыт приручения калана, оттягивавшийся в течение целого года, наконец приближался к своему осуществлению. Ничем непреоборимое сопротивление сузило его масштаб до жалких размеров. Вместо проектированной просторной светлой вольеры с постоянно свежей водой я получил для опыта старый полусгнивший давно нежилой алеутский домишко.

Долго колебался я, прежде чем решил им воспользоваться. Но полуторагодичное знакомство с каланом окончательно утвердило меня в убеждении, что зверь этот должен легко поддаться приручению. Нужно было во что бы то ни стало сделать первый шаг в этом направлении.

Приспособление домика под клетку потребовало немало работы. Нужно было вырыть бассейн, оцементировать его, отвести от домика стекавшую с сопки воду, затянуть сеткой окна, пол засыпать галькой, наконец хоть немного осушить домик (для этого применялись и железная печка и примуса).

Все эти подготовительные работы волновали не только меня. Сохраняя внешне невозмутимое спокойствие, туземцы с жадным вниманием следили за всеми моими приготовлениями. По селению ходили разные толки. Кто то распространил слух, что каланов начнут увозить с острова, чтобы совсем переселить их в другое место. Нашлись "доброжелатели", которые советовали мне отказаться от опыта, намекая на неприятные для меня последствия в случае его удачи. В результате поведенной разъяснительной кампании нам все же удалось в значительной степени успокоить население.

В начале марта выдалась благоприятная погода для поездки за каланом.

Достигнув северо-западной оконечности, наш отряд из двенадцати человек, снабженных сетями и ящиком для зверя, высадился в бухте Лагерной. В полный отлив отправились мы гуськом в обход оконечности, рассчитывая найти на берегу спящего калана. Долго наши поиски оставались безуспешными. Почти уже потеряв надежду, взобрался я на ближайшую скалу, чтобы лучше оглядеть окрестности. Но в тот самый момент, когда я подносил уже руку с биноклем к глазам, я заметил в оставленном внизу отряде какое-то волнение. Вот несколько человек отделилось и пригибаясь, побежало вдоль полосы прибоя. За ними последовало таким же способом еще несколько человек. Оставшиеся на месте поспешно разворачивали сети.

Поняв в чем дело, я кубарем скатился со скалы. Вот что увидел, прибежав на место. В нескольких метрах от моря, на обсохшем во время отлива рифе, в нерешимости вертелся на месте калан. Путь к отступлению ему был отрезан нашими застрельщиками. Временами калан подходил к их цепи, но крики заставляли его снова поворачивать обратно. Промышленникам никак не удавалось развернуть запутанные в спешке сети. Долго продолжалась эта возня, но подступиться к калану иным способом никто не решался. Наконец зверь приблизился к небольшому углублению, наполненному водой, и преспокойно улегся в нем перевернувшись брюхом вверх. Весь вид его будто говорил: "Ну что же, посмотрим что будет дальше“.

Однако, когда к нему подступили с сетями, так и не распутанными окончательно, калан снова поднялся и решительно направился к морю. Среди людей — замешательство: как остановить зверя? Палками бить его нельзя — схватить же и задержать руками не позволял суеверный страх.

Видя что добыча вот вот уйдет от нас, я решил испробовать последнее средство. Приблизившись к зверю сзади, я быстро схватил его за хвост и одну из задних лап и без особого труда перевалил в поднесенный в это время ящик. Застывшие при виде этого необычайного зрелища промышленники теперь стремительно бросились закрывать за страшным зверем ящик.

Когда мы приехали в селение, уже совсем стемнело. При свете фонарей отнесли мы и выпустили нашего пленника в приготовленное для него помещение. Долго мигали в эту ночь огоньки в окнах селения. Событие волновало, гнало прочь сон. Бобра привезли живым... Предсказаниям стариков наносился первый удар....

Ночью несколько раз подходил я к клетке но калан, видимо лежал все время на одном месте, так как в ней царила полная тишина.

На рассвете я снова посетил ее. Приникнув к наблюдательному отверстию клетки, я с трудом различил в сером сумраке уходящей ночи неподвижное темное тело калана. В первое мгновение у меня мелькнуло подозрение, что зверь мертв. Однако с течением времени я начал различать слабые его движения. Калан временами вздрагивал, шкура на нем то собиралась в складки, то разглаживалась снова. Мерно вздымавшиеся бока и вся поза его говорили о том, что он спит.

Но вот он потянулся, осмотрелся по сторонам, тяжело поднялся и пополз шумя галькой к бассейну.

Калан не обнаруживал никаких признаков страха и, казалось, не думал пытаться уйти из плена. Приблизившись к бассейну. он тихо спустился в воду. Тут я увидел в двух шагах от себя то, чем так часто любовался в бинокль во время моих наблюдений в море. Зверь сперва робко, но затем все смелее и смелее барахтался в воде, поднимая столбы брызг. Он вертелся то спиралью, то колесом, нырял, выходил из бассейна и снова в него прыгал. Выйдя окончательно из воды, калан улегся на гальке и долго растирал себе шкуру лапами. Он громко сопел и отдувался и всем видом своим напоминал скорее какого-то добродушного мешковатого парня, чем дикого зверя, только что попавшего в неволю. За эту наружность мы и прозвали его Фомкой.

К вечеру я заметил, что Фомка усиленно что-то ищет, расхаживая по всей клетке. Предположив, что он ищет пищу, я потихоньку подбросил в клетку морского ежа. Но Фомка его не заметил и вскоре снова успокоился, улегшись на краю бассейна.

Через некоторое время, когда я снова подошел к клетке оттуда донеслось мирное чавканье и хруст. С волнением приник я к окошку. Фомка лежал на спине и, вертя в передних лапах ежа, ловко вылизывал содержимое проломленного панцыря.

Потихоньку приоткрыв дверь и проснувшись наполовину в клетку, я подсунул второго ежа. Фомка бросил на меня тревожный взгляд и зашипел, но нащупав лапой ежа, тотчас же подхватил его и быстро разделался с ним. Я с трудом верил своим глазам. Но следующий день готовил мне еще больший сюрприз. Приоткрыв дверь клетки и бросая ежа за ежом, я заставил в этот день калана подойти к себе вплотную и даже взять ежа из моих рук.

Вскоре Фомка сам уже подходил ко мне за кормом, если же я задерживался за дверью клетки, он тыкался мордой в одно из нижних наблюдательных отверстий и протягивал в него лапу. Я мог брать эту бархатистую лапу в руки и поглаживать зверя по влажному носу.

Как-то бросил я в бассейн клетки крупную живую треску. С необычайным оживлением последовал за нею в воду Фомка. Одно короткое мгновенье пробыл он под водой и уже снова появился на поверхности, обнимая обеими лапами пойманную рыбу. Но треска билась, выскальзывала, Фомка снова ее ловил. Наконец он перегрыз ей хребет и с аппетитом принялся уплетать. Фомка никогда не обнаруживал намерения кусаться. Это было симпатичнейшее из всех виденных мною в неволе животных. С каким доверием шел он на зов ко мне и к моему другу, делившему со мной все заботы о пленнике! А забот с ним было не мало. Поднималась пурга, корм весь выходил, а послать за ним было некого. И мы отправлялись вдвоем на рифы бродить в снежной мгле и завирюхе в поисках ежей. Чистить клетку также приходилось нам самим, так как никто еще не решался заходить в нее. Вековое предубеждение не могло исчезнуть в такой короткий срок. Но мы особенно и не сетовали на это. Сколько незабываемых часов провели мы в этой темной, невзрачной клетке. И, когда зайдя однажды к Фомке, мы нашли его мертвым. мы ощутили это как потерю близкого чам существа...

Полное приручение Фомки было слишком поразительно, чтобы скептические умы могли сразу примириться с этим фактом. Как туземное население, так и русские служащие, упорно стоявшие за невозможность приручения калана, искали выход во все возможных гипотезах. Некоторые утверждали, что Фомка был особым зверем, бежавшим из цирка, из Америки; начальник же острова серьезно доказывал, что калан просто сошел с ума от страха от всего случившегося с ним. Были и другие толкования.

Положить конец упорному недоверию можно было только повторным опытом. Я почти не сомневался, что основной причиной гибели первого ручного калана была неудовлетворительность помещения в гигиеническом отношении. Но получить что-либо лучшее я не мог.

Скрепя сердце водворил я в ту же, правда хорошо вычищенную, клетку второго калана. Описывать его поведение значило бы в точности повторять все сказанное о первом калане. Этот экземпляр отличался от Фомки лишь большей энергичностью и подвижностью. Назвали мы его Беком.

Бек прожил несколько дольше Фомки и погиб в то время, когда эффект его приручения достиг максимальных пределов. Бек уже ходил за мной, как собака за хозяином, становился передними лапами мне на грудь и позволял гладить себя.

В режиме питания обоих каланов существовала довольно значительная разница. Фомка жил у нас в то время, когда штормовые погоды не позволяли бесперебойно доставлять ему свежую пищу, и нам приходилось иногда скармливать ему мороженую рыбу, "уснувших" ежей. Бек же находился в более благоприятных условиях и получал всегда пищу в живом виде.

Между тем признаки заболевания у обоих каланов были совершенно тождественны. Это еще более подтверждало предположение о том что причиной всему было неудовлетворительное помещение. Плохая вентиляция, сырость и темнота благоприятствуют развитию различных болезнетворных микроорганизмов. Они-то, по видимому, и были причиной гибели обоих животных. Как бы то ни было, опыт доказал полную приручаемость калана. В этом и заключалась его основная цель.

Можно было надеяться, что он даст решительный толчок к осуществлению дальнейших мероприятий по освоению драгоценного зверя. Но здесь уже должны были выступить на сцену зоотехники и звероводы.

Годичный цикл наблюдений над каланами был закончен, и я собирался выехать с первым же пароходом на материк. Сборы в дорогу подходили к концу, когда однажды в опустошенную уже комнату загляпул ко мне один из молодых алеутов. Зашла речь о проведенных опытах.

— Бобр что, он жить будет, услыхал я к своему изумлению,— только воздуха ему надо дать больше, чтобы ветер его продувал... А жить будет....Так все у нас говорят...

Это признание было лучшей наградой, возместившей все то что пришлось мне пережить во время борьбы за развенчание калана.

— А старики как? - не удержался я — А помнишь, что толковали у вас раньше о бобре?

Алеут только махнул рукой и усмехнулся.