Алеуты Командорских островов

Описать типичную внешность командорского алеута трудно, так как эта наружность бывает в достаточной степени разнообразна. Все же можно считать характерными чертами:

1. 1) рост несколько ниже среднего,
2. 2) темная, сильно пигментированная кожа,
3. 3) жесткие черные волосы,
4. 4) черные или карие глаза,
5. 5) маленькие руки и ноги (обувь, посылаемая на острова, почти всегда оказывается слишком велика) и
6. 6) лицо более или менее круглое с несколько выступающими скулами.

Почти все алеуты худощавы; тучные среди них представляют большую редкость. Ноги у них нередко несколько короткие и кривые. Борода и усы редкие и жесткие и появляются поздно. Зрение у всех очень острое. Женщины сложены в общем пропорциональней мужчин и некоторые довольно красивы и, как правило, значительно привлекательней для глаза европейца, чем женщины других северных туземных племен.

Характер алеутов веками вырабатывался среди суровой северной природы — в постоянной борьбе с морем и штормами. Немного на всем земном шаре найдется мест с таким плохим климатом, как Командорские острова. Трудность добывания пищи, вследствие частых бурь, делающих невозможным выезд в море на рыбную ловлю и охоту, издавна наложила на этот народ свой отпечаток. Из года в год повторявшиеся весной голодовки создали даже для марта название (на западно-алеутском наречии) «кисагунак», т.е. «месяц, в который гложут ремни». И теперь командорский алеут очень терпелив и легко переносит недоедание. Даже маленькие дети, полуголодные, совершенно спокойно и молча переносят голод; они не надоедают старшим и терпеливо ждут, когда утихнет море и успокоится ветер, чтобы можно было пойти поймать рыбы или поискать на лайде (полоса земли, обнажающаяся во время отлива) ракушек или морских ежей на обед.

Тяжелые летом и зимой, особенно во время гололедицы, высокие горные перевалы, большие расстояния между поселками, длительные поездки и походы на промысел и на охоту выработали у промышленников громадную выносливость и ловкость. По горам расстояние в 30-40 километров медновский алеут легко пройдет вдвое скорее любого русского, да еще принесет на своей спине килограммов 20 груза, говоря, что с тяжелым мешком за плечами легче поддерживать равновесие на крутых спусках и подъемах. Также выносливы алеуты и на море: я наблюдал случай перехода с о. Беринга на о. Медный (всего от селения до селения около 100 миль) на шлюпке при встречном ветре, когда гребцы налегали на весла без отдыха 161/2 часов беспрестанно. Что же касается ловкости и цепкости, то, я думаю, никто не может сравниться с промышленником, собирающим птичьи яйца по расщелинам в отвесных скалах. Кто может сравниться с алеутом, усевшимся, например, на каком-нибудь выступе скалы над обрывом ка высоте нескольких сот метров над морем, когда он размахивает «чиручем» — особым сачком для ловли пролетающих птиц — и ловит последних, как ловят на лету бабочек.

При первом знакомстве с населением Командор в характере алеута, прежде всего, бросается в глаза скрытность и недоверчивость по отношению к русским, особенно к промысловому надзору и всевозможным служащим, приезжающим на острова. Вековая эксплоатация то со стороны различных Компаний, содержавших острова в аренде, то со стороны различных отдельных спекулянтов, теми или иными путями проникавших на острова, то, наконец, со стороны чиновников старых времен, и совершенно бесправное положение при презрительном отношении со стороны европейцев к алеутам, как к дикарям, вполне естественно должны были создать и действительно создали эту замкнутость и недоверчивое отношение. На всякого, высадившегося на острова, алеут смотрит, как на человека, приехавшего в целях обмана населения для личной наживы за счет последнего. Необходимо продолжительное время, проведенное вместе с алеутом, и умелый подход к нему для того, чтобы он отказался от своей замкнутости и начал бы откровенно говорить о своих взглядах и симпатиях; но и здесь достаточно необдуманно сказанной фразы, чтобы он вновь ушел бы в себя и начал давать лишь короткие односложные ответы или повторять: «Вы люди образованные. Вы везде были и все знаете лучше. Вам виднее».

Указанные черты характера вызвали во многих случаях совершенно неверный, можно сказать, извращенный взгляд на жителей Командорских островов среди лиц, пробывших там сравнительно короткое время и недостаточно вдумчиво и внимательно отнесшихся к окружающему, а отсюда получил свое начало и взгляд целых учреждений.

Разноречивые сведения о характере алеутов можно найти и в различных литературных работах, а также в отчетах, посвященных Командорским островам.
В то время, как одни авторы считают, что «алеуты, населяющие острова, не отличаются какими-либо положительными качествами, а, напротив, эгоистичны, трусливы, капризны, как дети, и удивительно ленивы»... «все они — спившиеся алкоголики и при этом поголовно за-ражены сифилисом, не исключая и детей». Другие, как, например, Е. Н. Суворов, отдают им должное и находят целый ряд привлекательных черт характера и положительных качеств, а известный исследователь и знаток Командорских островов, ассистент Вашингтонского Национального Музея д-р Стейнегер, пишет: «Алеуты развиты, благородны, вежливы и честны... После двадцатимесячного совместного пребывания у меня остались самые приятные воспоминания о них». Лично я вполне присоединяюсь к мнению последних двух авторов.
Алеуты, как и большинство туземцев севера, очень восприимчивы и охотно подражают европейцам, при чем нередко дурное находит себе отклик гораздо скорее, чем хорошее, и можно с полной уверенностью утверждать, что большинство дурных черт характера появилось под влиянием проживавших на островах европейцев. Характерным примером такого рода можно считать любовь к пьянству, появившуюся у алеутов, вследствие спаивания их различными хищниками и спекулянтами. В результате алкоголизм, губящий многие из наших северных народностей, сказывается и на Командорах, где во многих семьях заметны в большей или меньшей степени его последствия.

Другим пороком, занесенным сравнительно недавно с материка, надо считать воровство. Правда, в массе алеуты до настоящего времени честны и благородны; они правдивы по отношению к лицам, которые сумели найти к ним верный подход, к всегда можно положиться на обещание алеута и быть вполне спокойным и уверенным в выполнении обещанного. Любому алеуту можно дать на хранение любой предмет и любую сумму денег и все будет возвращено в полной сохранности, кроме, пожалуй, спиртных напитков, которые в двух случаях из трех покажутся слишком соблазнительными.

Однако, за последние 10—15 лет появились случаи воровства, производимого молодыми промышленниками или подростками, при чем в большинстве случаев объектами воровства служат те же спиртные напитки или же съестные припасы, и во многих домах теперь хозяева, уходя, навешивают дверные замки.
В развитии этого порока, по-моему, приходится винить исклю-чительно европейцев, нередко демонстрировавших туземцам, как надо красть пушнину, и надо считать еще удивительным, как воровство не появилось на островах на много лет раньше и не развилось до больших размеров.

Конечно, алеуты, как и все туземцы севера, ленивы и крайне беспечны. Имея небольшой запас продуктов, они мало думают о будущем и многие из них готовы, несмотря на благоприятную для промысла погоду, чуть не целыми днями стоять и смотреть на море и небо. Однако, спешу оговориться, что это не является общим правилом и есть достаточно хороших прилежных работников, особенно на о. Медном.

Алеуты не привыкли к однообразию работы; они жарко берутся за дело, но через несколько дней оно им надоедает; работа начинает вестись спустя рукава, и они всячески стремятся как-нибудь от нее отделаться. Единственно, что им не приедается, — это промысел. Надо их видеть во время промысла, сделать с ними тяжелые и опасные переходы по горам, покрытым льдом, посидеть впроголодь во время пурги и только в этой чисто промысловой обстановке можно вполне оценить их терпеливость, выносливость, сильно развитое чувство товарищества и пренебрежительное отношение ко всевозможным лишениям.

В походе алеут никогда не оставит идущего с ним русского. На опасных перевалах зимой около меня всегда шли два промышленника— один впереди, а другой сзади, чтобы подхватить меня, если я поскользнусь, и это без всякой просьбы с моей стороны. По приходе на стоянку мои спутники алеуты всегда, прежде всего, заботились о собаках или шлюпке (в зависимости от способа передвижения), потом обо мне и после всего о себе, как бы они ни были усталы и мокры. Меня всегда трогала их заботливость, проявляемая в походе в равной мере к лицам промыслового надзора, приезжавшим иностранцам или к рядовым матросам наших судов.
Алеуты не скоро привыкают к новым людям, но, привыкнув к кому-нибудь и полюбив его, они будут крепко держаться своей привязанности и не скоро изменят свои взгляды, а человека, оставившего хорошую память, будут вспоминать еще очень долго.

Особенно преданы промышленники интересам своего общества: всякое постановление общего собрания будет неукоснительно выполняться всем населением; а все речи, имевшие место на собраниях по мало-мальски щекотливым вопросам, держатся в строгом секрете от* «посторонних», и каждый участник предпочтет солгать, нежели сказать то, что, по его мнению, может повредить всему обществу или одному из его членов.

Как у алеутов можно наблюдать вместе и леность и способность упорно и тяжело работать под ряд значительное число часов, точно так же в них одновременно уживаются две такие взаимно противоречащие черты характера, как смелость и трусость.

Алеуты боятся своего начальства; они не решаются говорить на собраниях, нередко не решаются итти к своему начальнику откровенно рассказать ему про свою нужду из опасения, что он рассердится и что в дальнейшем это вызовет те или иные неприятности. Напротив, в море, во время шторма, или зимой, на обледенелых скалах, при перевалах через высокие горные хребты, алеут очень отважен и борется с природой, не теряя присутствия духа в самые тяжелые моменты. Один раз я находился в шлюпке с алеутами, которую штормом уносило от берегов острова в океан и уже начало заливать. В это время ни одной минуты не наблюдалось ни малейшего замешательства, все распоряжения рулевого исполнялись быстро, точно и отчетливо, несмотря на то, что команда состояла исключительно из молодых промышленников 18—23 лет. Неоднократно также приходилось мне наблюдать промышленников во время подъемов и спусков по почти отвесным скалам, когда каждое неверное движение грозило смертью, и меня постоянно поражала отвага и даже дерзость, с которой они выбирали себе дорогу, стараясь показать свое удальство друг перед другом.
Во время русско-японской войны алеуты, руководимые надзира-телем Лукиным-Федотовым, энергично защищают острова от налетов японских хищнических шхун и выдерживают на Медном целый ряд боев, в которых принимает участие все способное носить оружие население острова. Женщины и дети в это время носят бойцам патроны и пищу.

Без хорошего руководителя, однако, алеуты нередко теряются, и известны случаи, когда во время дальнейших нападений хищников они не решаются подойти близко и захватить последних и только издалека ведут ружейную стрельбу.

Интересна боязнь многих из них спать в темноте или переночевать в одиночестве в некоторых удаленных от селений юрташках, например, в местности, называемой «Перешеек» (на о. Медном). В данном случае эта боязнь связана с поверьем, что ночами в Перешейке появляется какой-то великан, который становится одной ногой на одну гору, а другой на другую и начинает кричать.

На каждом острове имеется в селениях по одной церкви, при чем все церковные службы, равно как и некоторые требы—крещенье, отпевание покойников, свадьбы — выполняет кто-либо из алеутов, специально выбранных для исполнения такого рода обязанностей. Во все мало-мальски значительные церковные праздники население почти поголовно надевает свои лучшие костюмы и идет в церковь, а при переходе через пролив почти каждый промышленник надевает под одежду на грудь икону.
Алеуты очень не любят рассказывать о своих верованьях и легендах, и большей частью только случайно удается узнать от них то или иное интересное поверье. При слишком же настойчивом расспрашивании они обычно уходят в себя, замыкаются и стараются отделаться заявлением о незнании. Только после нескольких дней, проведенных вместе в условиях зимнего промысла, когда вы на равных с ними условиях разделяете опасные длительные переходы и промысловую жизнь, полную лишений и риска, алеут теряет свою молчаливость и вечером, прийдя в юрташку, поужинав и напившись чаю, садится у огня и, принявшись за починку торбазов или набивку патронов для охоты следующего дня и закурив свою трубку, начинает рассказывать о промыслах, своих поездках и приключениях ¡или передавать рассказы стариков. Но, слушая рассказы, вы должны помнить, что каждый алеут очень самолюбив и, высказав какое-либо недоверие или сомнение в его словах, рискуете в дальнейшем не получить от рассказчика ни одной интересующей вас подробности.

Алеуты были очень недовольны посетившим острова Е. К. Суворовым, который поместил в своей работе их характеристику и, между прочим, легенду о карликах «челакекан», живших, согласно этой легенды, на о. Медном близ селения Корабельного. Теперь на вопрос об этих карликах алеуты скептически улыбаются и говорят: «мало ли чего болтали раньше», а между тем многие из них и по сие время верят в существование таких карликов.

В чем большинство жителей глубоко убеждено — это в появлении на островах каких-то «беглецов», и некоторые мужчины и женщины в минуты откровенности говорили мне, что сами встречали где-либо в горах или на побережьи никому неизвестного таинственного человека, быстро исчезавшего в тумане. Этих «беглецов» на островах очень боятся, особенно женщины. Мне не удалось узнать других подробностей, но я думаю, что эта легенда проникла на Командоры с Алеутских островов и сохранилась от того времени, когда небольшие партии, состоявшие большей частью из молодых мужчин, напуганные жестокостью первых завоевателей в начале XIX столетия, уходили в почти недоступные места острова, где и жили, иногда похищая молодых алеутов из селений, чтобы увеличить свои партии.

Из других, слышанных мною, поверий заслуживает упоминания мнение о том, что на о. Беринга в бухте Командор, где находятся могилы самого Беринга и его спутников и остатки их землянок, «зарыта цынга», и что все, кто пытался раскапывать эти землянки с целью достать бусы и бисер, которые там можно найти в небольшом количестве, непременно заболевали цынгой. Распространена на Командорах и вера в силу талисманов. Мне пришлось один раз видеть талисман, называемый алеутами «чикмах» и считавшийся среди них весьма редким и ценным даже в древнейшие времена. Этот талисман имеет сжато-яйцевидную форму, величиной равен лесному ореху, белого цвета с несколькими узкими бледно- желтыми поперечными полосками; внутри — пустота, в которой перекатывается какое-то зернышко, как дробинка в детской побрякушке. Я склонен думать, что это плод какого-нибудь растения, принесенный волнами на острова. Несмотря на все мои уговоры, владелец отказался продать его мне или обменять на какой-нибудь ценный предмет.

Считается, что «чикмах» приносит промышленнику большое счастье, особенно при охоте на бобров; «чикмах» всегда берется с собой на промысел, при чем помещается в специально выдолбленные для этого углубления в поплавках бобровых сетей. Обращаются с ним бережно и аккуратно, всегда кладут в чистое место и стараются без нужды «не беспокоить». Он настолько редок, что многие молодые алеуты ни разу его не видели, и, насколько я знаю, на островах имеется такой талисман только в единственном экземпляре. Белый «чикмах» считается мужским; старики мне говорили, что бывает красный — женского пола. По прошествии нескольких лет или при невнимательном к нему отношении «чикмах» будто бы сморщивается, умирает и теряет свою силу.

От древних религиозных воззрений, и, в частности, от существо-вавшего культа ворона, в настоящее время остались лишь слабые следы в некоторых из алеутских сказок. Последних у командорских алеутов много, при чем некоторые из них сохранились с весьма древнего времени, как, например, сказка о происхождении бобров, записанная Вениаминовым еще в начале прошлого века. Вот ее краткое содержание:

У одного знатного алеута было двое детей, сын — уже ловкий и искусный молодой промышленник и красавица дочка — еще подросток. Когда девушка достаточно выросла, по обычаю ее заперли в отдельной юрте, куда к ней могла приходить только ее служанка. Ночью к ней пришел какой-то молодой человек и просил ее отдаться ему, но, получив отказ, овладел ею силой. Когда он выползал из юрты, девушка схватила нож и перерезала ему сухожилия на ногах.

На утро она узнала, что ее брат, ходивший на охоту, упал с утеса, порезал о скалы себе ноги и разбился на смерть.

Девушка, догадавшись, кто у ней был ночью, обезумела, надела свои лучшие одежды, разукрасилась и пошла в юрту, где лежал покойник и где горевали все родственники; там она разорвала спереди на себе одежду и, распахнув ее, стала подходить к брату с пением заклинанья, в котором приказывала ему встать. В первый раз покойник пошевелил пальцами, во второй — у него заиграл на щеках румянец, а в третий — он вскочил и стал обнимать свою сестру. Последняя, чтобы спастись от объятий брата, бросилась убегать, а он погнался за ней. Добежав до обрывистого берега и видя, что брат ее. нагоняет, она бросилась в море, а за ней устремился и ее преследователь.
Прибежавшие люди увидели, как в море, взамен брата и сестры, появились два бобра. С этого времени и появились бобры в море.

Имеются и другие сказки, описывающие происхождение также от людей касаток, песцов, хищных птиц и т. п.

Большинство сказок носит яркое отражение древнего быта алеутов, их нравов, обычаев, образа жизни и поверий. Ниже привожу сказку о черном вороне, записанную алеуткой о. Медного Екатериной Александровной Снегиревой, при чем я только слегка изменил форму изложения, придав ей несколько более литературный вид, стараясь держаться везде возможно ближе к подлиннику.

«Жил-был ворон. Жил он одинокий и угрюмый на скале высокой. Много лет так сидел он; надоело ему скучать и улетел он со своей скалы. Много ли, мало ли времени летел он, но, наконец, увидел внизу под собой юрту, а около юрты этой сидят старик со старухой. И подумал ворон — может быть, это люди добрые и помогут мне, и запел он песню про скучную жизнь свою. Услышали его старики, пожалели и предлагают свою помощь. Обрадовался ворон и посылает стариков посватать ему красавицу, а старики торгуются с ним и говорят: «Посватаем мы тебе красавицу, если ты доставишь нам на берег живого кита». Согласился ворон. «Приведите, — говорит, — красавицу, а не приведете ее мне и кита вам не видать».

Пошли старики веселые в надежде кита получить; пришли к дому, заходят в него, а там у окошка сидит женщина грустная, печальная и держит на руках своих ребенка.
Подходят к ней старики. «Красавица», говорят, «мы тебя сватать пришли». Испугалась молодая женщина, отвечает им: «Как же вы сватаете меня, когда а замужем и не могу за другого мужа итти?» Сколько ни умоляли ее старики, сколько ни просили — ничего не вышло у них, и воротились они домой грустные, со слезами на глазах.
Возмутился ворон отказом женщины, сам решил отправиться к ней. Прилетел, сел на крышу юрты и говорит: «Красавица, сердце мое, осчастливь мою жизнь». А женщина, услыхав сильный мужской голос, подумала, что муж ее приехал, бросилась во двор, осматривается кругом, ищет — нет никого, только ворон один сидит на крыше. Зашла она обратно в дом, взяла ребенка на руки и говорит ему: «Сыночек мой, мне почудилось, что твой отец вернулся; наверное, теперь уже скоро вернется он, уже много времени прошло, как он покинул нас. А ворон, тем временем, снова кричит с крыши: «Душа моя, выходи за меня замуж — будешь счастлива со мной». Испугалась женщина и вспомнила стариков, сватавших ее недавно, снова выходит она во двор, оглядывается — кругом нет никого. Говорит она тогда громко: «Пусть знает тот, кто за меня сватается, что он дурак; ведь я говорила уже, что замужем, и ребенок есть у меня от моего мужа. Никогда я больше не выйду замуж. Оставьте меня в покое». А сзади нее голос слышен: «Не оставлю тебя в покое, пока своего не добьюся. Умер давно твой муж, и я буду тебе вторым мужем».

Страшно стало женщине, и просит она показаться того, кто говорит с ней. А ворон говорит ей: «Согласись сперва, а потом я покажу себя тебе». Обернулась женщина назад на голос, никого не увидела, кроме ворона, и заболело у нее сердце, и говорит она: «Не видев тебя, как я могу согласиться? Покажись мне и буду тогда согласна». Ворон, обрадованный этими словами, подлетел к ней, говорит: «Я муж твой, а ты моя жена. Я — благородный ворон». Еще больше прежнего испугалась женщина, спрашивает: «Это ты, чортов ворон, сватаешь меня?» Отвечает ворон: «Да, и сегодня вечером мы будем летать у берега моря». Ахнула женщина, взяла полено и ударила им ворона по голове, и упал ворон без памяти.

Много ли, мало он лежал, но, наконец, очнулся, улетел к старикам и говорит им: «Пригоню я вам живого кита на берег, а вы пригласите к себе на китовый праздник всю деревню, а ту женщину не приглашайте, — она сама придет, но вы не давайте ей ни одного кусочка». Встали старики на другой день рано утром, идут на берег и видят: живой кит лежит на берегу. Обрадовались они, бегут, собирают на праздник всю деревню, только ту женщину не приглашают. Обиделась женщина, но все-таки пошла незванным гостем на праздник и своего ребенка взяла с собой.

Пришла она, видит: все празднуют, едят, а ее только отталкивают и ничего не дают ей. Села она в стороне с ребенком на руках, плачет, просит дать ей хоть один кусочек, а вместо куска бросили ей только камень, жирный от сала китового. Дала она этот камень сосать ребенку, а сама сидит голодная. Вдруг видит: над ней черный ворон летает, то поднимается, то опускается. Испугалась она, бежать хотела, но уже поздно было. Схватил ее ворон когтями за волосы и полетел с ней над морем. Закричала женщина от страха, но ребенка не бросила, а крепко к себе прижала.

Долго летал с ними ворон, прилетел на самый последний камень, обнажившийся во время отлива далеко в море, и оставил на этом камне женщину и ребенка голодных и замерзших. Просидели они на камне до вечера, а вечером прилив начался, скоро море дошло уже по пояс женщине. Поднимает она ребенка в руках все выше и выше, и море тоже поднимается, уже до шеи ей доходит.

Видит она, что не спасти ей ребенка, подняла глаза кверху, а над ней ворон летает и насмехается. Стала женщина просить его спастй их, а ворон спрашивает: «А ты будешь моей женой?»

Ради ребенка своего согласилась женщина стать женой ворона, и он, счастливый, опять берет ее когтями за волосы и летит с ней над морем. Вдруг увидал ворон, что женщина крепко держит своего ребенка, схватил он его клювом, оторвал от матери и бросил, а мать, увидев, что ее ребенок падает в море, потеряла сознание.
Между тем ворон летит с ней и летит, прилетает к обрывистой скале, ведет ее в свою пещеру и живет с ней там.

Женщина скучает по своему мужу и сыну, а ворон, счастливый, каждый вечер постилает ей постель, левое крыло на постель подстилает, голову к ней на подушку кладет, а правым крылом закрывает ее».

Как характерную черту, можно отметить, что почти все алеутские сказки, в противоположность русским, имеют грустный или трагический конец.