ОДИННАДЦАТАЯ ГЛАВА
"О СУХОПУТНЫХ КАМЧАТСКИХ ЖИВОТНЫХ"

Главными дикими животными на Камчатке являются северные олени, именуемые на реке Камчатке «эруем», а на Большой реке — «эльхуагап». Они по всей Камчатке водятся в диком состоянии в огромном количестве. Однако никто, ни русские, ни ительмены, ими не интересуется, отчасти вследствие ценности и редкости пороха, отчасти же из-за небрежности, так как казаки и ительмены удовлетворяются рыбою; к тому же и глубокие снега заставляют их воздерживаться от трудной охоты на оленей. Эти животные водятся часто и преимущественно в окрестностях огнедышащих и дымящихся гор. Глубокий снег, отличающийся особой плотностью, вызываемой сильными ветрами, препятствует разведению стад ручных оленей в тех местах. Этим объясняется также то обстоятельство, что ительмены никогда не занимаются их разведением, как поступают их соседи — коряки. О свойствах этих животных я расскажу подробнее, когда дойду до описания коряков.

Черных медведей, называющихся «гаас», на Большой реке — «газа», водится на всей Камчатке неописуемое множество; их можно видеть целыми стадами, бродящими по полям, и они, несомненно, опустошили бы всю Камчатку, не будь они ручнее, миролюбивее и добродушнее, чем где-либо на всем белом свете. Весною эти звери толпами спускаются с гор, от истоков рек, куда они осенью отправились в поисках пищи и для зимовки. Они добираются до устьев этих рек и, стоя на берегу, ловят рыбу, которую выбрасывают на берег, и если в это время рыба водится в изобилии, то поедают, подобно собакам, одни только рыбьи головы. Находя где-нибудь растянутую сеть с уловом, медведи вытаскивают ее из воды и вынимают оттуда всю рыбу. С приближением осени, когда рыба идет дальше вверх по течению рек, они постепенно следуют за нею в горы. Встретив медведя, ительмен ограничивается только приветствием и издали предлагает ему поддерживать с ним дружбу. Впрочем, девушки и женщины, собирая на торфяниках колосья или сарану и наткнувшись на стадо медведей, нисколько от этого не смущаются. Если и случается, что какой-нибудь из медведей направится к ним, то он делает это только для того, чтобы отнять у них и пожрать собранные ими ягоды. Вообще же звери эти никогда не нападают на человека, разве что если тот помешает их сну. Редко бывает, чтобы медведь набросился на охотника, независимо от того, подстрелен ли он или нет. Медведи так наглеют, что, подобно ворам, вламываются в амбары и дома, где перерывают все попадающееся им на глаза. Камчадалы убивают медведей стрелами или же выкапывают их осенью и зимою из логовищ, предварительно заколов их там своими копьями. По этому поводу я не могу удержаться, чтобы не упомянуть о различных способах поимки медведей в Сибири:

1) Их бьют из ружей или стрелами.
2) На реках Иртыше, Оби и Енисее охотники сооружают штабель из множества наваленных друг на друга бревен, которые рушатся и убивают зверя, если он попадается в такую воздвигнутую для поимки его западню.
3) Вырывают ямы, укрепляют в ней очень острый, предварительно опаленный и гладко очищенный кол, верхушка которого торчит из земли на один фут; эту яму прикрывают затем травою и невдалеке от нее ставят колотушку с веревочкою, протянутою на месте, где, судя по следам, должен пройти медведь; когда зверь заденет лапою веревку колотушка соскакивает и сильно пугает медведя, который быстро кидается в сторону, по неосторожности попадает в яму и, натыкаясь там на заостренный кол, сам умерщвляет себя.
4) Охотники укрепляют на толстой и крепкой, имеющей в ширину два фута доске множество железных и острых капканов и гвоздей, бросают эту доску на пути медведя и так же, как в предыдущем случае, устанавливают деревянную колотушку-пугало; когда последняя ударяет зверя и пугает его, он ускоряет свои шаги, ступает лапою на капкан и оказывается, таким образом, пригвожденным к месту; стараясь высвободить захваченную лапу, медведь попадает в капкан и другою. И вот, стоя некоторое время на задних ногах, он доскою закрывает от себя путь и не видит, куда ему идти; наконец, достаточно поразмыслив и обозлившись, он начинает неистовствовать до тех пор, пока не попадет и задними лапами в капкан; после этого он бросается наземь, на спину, и поднимает все четыре конечности свои с доскою кверху; тут подоспевают люди и закалывают его.
5) Еще более курьезным способом ловят медведя крестьяне, живущие по Лене и Илиму. К очень тяжелой колоде они прикрепляют веревку, конец которой снабжен петлею. Эту колоду они ставят на крутом и высоком берегу вблизи места, где проходит медведь. Лишь только петля очутится у зверя на шее и он, стремясь дальше, замечает, что ему мешает колода, он все же не обнаруживает настолько ума, чтобы высвободить голову из петли, а так ожесточается против тяжелой колоды, что подбегает к ней, поднимает ее с земли и, желая освободиться от нее, с величайшею силою швыряет ее с горы; при этом другой конец веревки, петлею охватывающий его шею, увлекает его за собою, он падает вместе с колодою и нередко убивается насмерть. Если же он остается в живых, то вновь возвращается с колодою на гору и вторично сбрасывает ее вниз. Этим он занимается до тех пор, пока не издохнет от утомления или не убьется при падении совсем.

6) Олюторские коряки выбирают такие деревья, верхушки которых настолько искривлены, что напоминают нечто вроде дыбы; там они прикрепляют петлю, а позади нее вешают приманку. Увидя последнюю, медведь влезает на дерево и, стараясь овладеть приманкою, попадает головою и передними лапами в петлю. Он остается в таком положении мертвым или живым до прибытия коряков.

Желая взять медведя в его берлоге, камчадалы начинают с того, что для большей верности запирают его в логове следующим образом: они подтаскивают к логову множество бревен, которые длиннее ширины входа в берлогу, затем начинают просовывать туда одно бревно за другим. Медведь тотчас же хватает бревно и втаскивает его к себе. Это продолжается до тех пор, пока берлога медведя настолько не наполнится бревнами, что они уже больше туда не входят, а сам зверь не в состоянии не только двигаться, но и повернуться в ней. После этого сверху делается отверстие, через которое медведя и закалывают копьями.

Хотя камчатские медведи очень боязливы и миролюбивы, их, тем не менее, одолевает охота напасть на людей, спящих в ночное время под открытым небом. А так как путешественники обычно в течение всей ночи поддерживают огонь костра, то медведь прибегает к следующей хитрости: предварительно он залезает в воду, а затем уже подбегает к огню и заливает его стекающею с него водою, чтобы потушить его[1]. Замечено также, что медведь во многом подражает камчадалам; так, например, он пожирает те же коренья и растения, что едят они, и так же, как они, снимает кожу с «пучек», или стеблей сладкой травы. Равным образом медведи — большие любители стеблей растения Angelica, которые, несомненно, оттого и называются в России медвежьими дудками[2].

Из медвежьей шкуры изготовляют на Камчатке постели, одеяла, шапки, рукавицы и так называемые «алаки» — ошейники для ездовых собак. Медвежье сало очень высоко ценится всеми камчатскими жителями, равно как и медвежатина. Туземцы обычно никогда не едят медвежьего мяса в одиночку, а всегда устраивают целое пиршество, в чем хозяин, убивший медведя, усматривает великую для себя честь[3]. Жир с медвежьих кишок туземцы соскабливают, и в марте, апреле и мае, когда солнце особенно сильно отражает свои лучи от снега, а кожа обитателей загорает дочерна, они мажут этим жиром лица. Благодаря этому средству камчадалки отличаются белизною и нежностью цвета лица. Казаки затягивают кишками в своих жилищах окна, которые от этого так же чисты и прозрачны, как слюдяные. Охотники, занятые зверобойным на льдах делом, изготовляют из медвежьей кожи сандалии и подошвы для обуви, которые отличаются некоторою клейкостью и предотвращают возможность поскользнуться. Лопатки медведей идут на выделку серпов для резки травы. Головы и подвздошные кости медведей вешаются в виде украшений либо под балаганами, либо неподалеку от людских жилищ на деревья. Топленое медвежье сало остается жидким и может заменять деревянное масло для приправки салата.

С июня вплоть до осени медведи бывают очень жирны, весною же они становятся совсем тощими. Если их убивать весною в берлогах, то в их желудке и кишках не находят ничего, кроме пенистой слизи. Впрочем, здешние жители утверждают, будто медведи зимою вовсе не питаются, а только сосут свои лапы[4]. Больше одного медведя редко можно найти в берлоге. Одним из сильнейших ругательств у ительменов служит слово «керан», то есть «медведь». Так ругают они обычно своих заленившихся ездовых собак.

Волков, «кюорху», водится на Камчатке множество[5]. Жители, впрочем, боятся их, чтут и очень редко ловят. Как по росту, так и по цвету шерсти волки ничем не отличаются от европейских. Когда женщина родит близнецов, местное население утверждает, что в этом зачатии скрытым образом участвовал волк, почему рождение близнецов считается грехом. Из волчьих шкур туземцы изготовляют штаны и кухлянки, мясо же волков они бросают псам.

На Камчатке иногда, хотя и очень редко, встречаются волки совершенно белые. Здесь волки гораздо боязливее, чем в других местах. Они причиняют огромный вред как ручным, так и диким северным оленям. Первое, что они у них пожирают, это язык; точно так же поступают они с китами. Кроме того, волки выкрадывают из капканов попавших туда лисиц и зайцев, чем причиняют ительменам большой убыток.

Хотя росомахи, называемые «тимух», и встречаются на Камчатке, но очень редко[6], почему они служат предметом ввоза, а не вывоза; вследствие этого они на Камчатке в большой цене и признаются красивейшим пушным зверем. Их беловато-желтоватые шкуры, которые считаются у европейцев наихудшими, по мнению туземцев — самые красивые*; между прочим, туземцы убеждены, что бог неба, Виллючей, носит кухлянки исключительно из росомахи. Особенные щеголихи из ительменок носят на голове по два куска белого росомашьего меха, шириною каждый в ладонь, прикрепляя их поверх ушей, и нет для мужчины средства лучше и легче снискать благосклонность своей жены или сожительницы, как купить ей небольшой кусочек меха росомахи. В прежнее время можно было купить белую росомаху рублей за 30-60, потому что за лоскут ее меха отдавали морского бобра. Изобретательные камчадалки стремятся в данном случае подражать природе, снабдившей голову одной из разновидностей морской утки, так называемой «мичагатки»[7], украшением из двух таких «росомашьих» лоскутков. Последними считаются два пучка беловато-желтых перьев на голове этой птицы[8]. Шкуру такой птицы я переслал, приказав сделать из нее чучело.

Около Караги, Анадырска и Колымы росомахи встречаются чаще, и тут они славятся той особой хитростью, с которой они ловят и умерщвляют северных оленей. Они подстерегают их, прячась на деревьях. Берут мох и раскидывают его под деревом. Если олень соблазняется таким мохом, росомаха вскакивает ему на шею и выцарапывает ему глаза, после чего олень, натыкаясь на деревья, в конце концов гибнет. Затем росомаха весьма тщательно зарывает оленье мясо в разных местах, пряча его от своих собственных сородичей, причем насыщается лишь после того, как ей удалось все спрятать. Точно таким же образом поступают ленские росомахи и с лошадьми. Их легко приручить и научить фокусам, так как это очень забавный зверек. Зато несомненно — выдумка, будто это животное настолько наедается, что вынуждено затем втискиваться между стволами деревьев, чтобы испражняться; может быть, существует другой, особо обжорливый вид росомах, но ручная росомаха, во всяком случае, никогда не ест сверх того, что полезно ее организму. А если это так, то зачем ей это делать в диком состоянии?

Соболей, называемых близ реки Камчатки «кымих хым», а на Большой реке — «хымхымка», во время покорения этой страны водилось такое множество, что местные народы не испытывали ни малейшего затруднения, когда с них потребовали уплату ясака соболями; они сначала действительно смеялись над казаками, когда те предлагали им по ножу за полдюжины собольих шкурок, а топор — за полторы дюжины. Их кухлянки и парки были убраны соболями и ценились больше чем наполовину дешевле одежды из собачьей шкуры. Мужчина мог без особого для себя труда набрать в течение одной зимы 60-80 и более соболей; ежегодно с Камчатки вывозились соболя и лисицы на огромные суммы; за железные изделия стоимостью в 10 рублей легко можно было получить собольих мехов на 500-600 рублей. Это изобилие соболя было причиною и того, что порою на карту ставилось одновременно до 40 шкурок, и проигрыш или выигрыш в 200, 300, 400 соболей и лисиц не считался ничем особенным. Кто прослужил в течение одного года приказчиком (то есть в приказной избе) на Камчатке, тот уже через год возвращался в Якутск с капиталом в 30 000 рублей и более в кармане.

Такое положение продолжалось на Камчатке до прибытия первой экспедиции. С тех пор число соболей настолько убавилось, что ныне с Камчатки не вывозится и десятой их доли. Прежде лучший соболь ценился в один рубль за шкурку, средний — в полтинник, а плохой — в 20-30 копеек; ныне же, точно в Москве, шкурки тщательно осматриваются со всех сторон, для чего выбирают подходящие дни для закупки или продажи, причем даже купцы не получают от этого особой прибыли. Тем не менее Камчатка все-таки продолжает быть богатейшим на свете местом по соболям и лисицам, которые до сих пор там еще водятся в изобилии; да их и невозможно переловить там так же скоро, как в других местностях Сибири, вследствие наличия на Камчатке множества гор. Они не могут никуда уйти, кроме этих гор, причем с трех сторон их уходу мешает море, а со стороны суши им преграждают путь обширные торфяные равнины, совершенно безлесные и потому не дающие этим животным возможности спастись при переходе через них.

По мнению туземцев, к началу нашего столетия сохранилась едва пятая часть этого зверя. Это и неудивительно: несмотря на способность соболей к безграничному размножению и на то, что на них мало обращали внимания, убивая их скорее ради мяса, служившего пищей, чем из-за меха (да и били-то их до прибытия в край казаков случайно и скорее мимоходом, чем нарочито), все же если подсчитать, на какие невероятные суммы было вывезено в течение 50 лет с Камчатки собольих мехов, то легко найти причину убыли этих животных. А тому, что с 1740 года на этот счет дело обстояло особенно плохо, имеются следующие основания:

1. В промысловый период на туземцев налагали много совершенно непосильных повинностей.
2. На Камчатку сразу хлынуло такое множество любителей соболей, лисиц и бобров, какого раньше еще никогда там не бывало. Как ительменам, так и казакам пришлось, во избежание телесных наказаний, платить этим пришельцам огромные подати. Вследствие этого началось такое припрятывание мехов, что они перестали поддаваться какому-либо учету. Даже совсем мелкие шкурки, разоренные и приученные к осторожности казаки припрятывают до тех пор, пока им не станет точно известно, какова настоящая цель экспедиции.
3. Никогда на Камчатке не было столько купцов, как теперь, вследствие этого зверьки сильно поднялись в цене при одновременном снижении стоимости вымениваемых на них товаров.
4. Вследствие частых восстаний и массовых убийств мятежников Камчатка стала так бедна людьми, что осталась едва двенадцатая часть ее населения[10].

5. До сих пор никто на Камчатке, кроме ительменов, не занимается звериным промыслом; русские в десять раз лучше знают это дело, но им не занимаются; ительмены же редко настолько удаляются от своих жилищ, чтобы не вернуться под вечер того же дня домой, к своим женам; впрочем, редко бывает, чтобы они возвращались к себе с пустыми руками. Лишь немногие отправляются на промысел на несколько недель.

Способ добычи соболя сводится только к тому, что на лыжах отыскивают его следы и добираются до его гнезда. Если же соболь, заметив охотника, прячется в дупло, то на этот случай есть сеть, ее охотник ставит вокруг этого дерева, на некотором от него расстоянии; затем он либо срубает дерево, либо принуждает зверька при помощи разложенного под деревом костра и его дыма покинуть свое убежище и спасаться бегством, причем он неминуемо попадает в сеть[11]. Другие охотники — но их мало — выкапывают зверя из их норок в земле. Иных способов охоты на соболя у туземцев не существует.

Годы, когда на Камчатке появляется много мышей, считаются плохими для ловли соболей и лисиц, потому что тогда звери эти не спускаются с гор в кедровые и березовые леса, а следовательно, охотникам не видать и следы их на снегу. Лисицы же, обычно улавливаемые при помощи капканов, не идут на приманки, сколько бы их ни было. Ловить соболей в капканы приучатся здесь только тогда, когда, с течением времени, редкость этих зверьков сделает местных жителей более изобретательными.

Соболи не все одинакового сорта и качества. Вообще, камчатские соболи — самые крупные среди всех своих сибирских сородичей. Они отличаются дородностью и имеют длинную шерсть, не особенно, впрочем, темную, почему их вывозят чаще в Китай, где их окрашивают, чем в Россию. Лучшие соболи водятся вблизи Пенжинского моря, но встречаются и в окрестностях Тигиля, хотя там редко попадаются такие, пара которых оценивалась бы свыше чем в 30 рублей. Начиная от Тигиля и до мыса Лопатка встречаются соболи уже худшего качества, причем наихудшие добываются на самой Лопатке и около Курильского озера. В приокеанской полосе лучшие соболи попадаются выше реки Камчатки, около Укинского залива; они считаются наилучшими на всей Камчатке. Я сознательно не рассказываю более подробно о характере соболя, его ловле и о других относящихся к этому предмету вещах, так как обо всем этом собрал материал господин доктор Гмелин для особой диссертации на русском языке, к которой мои сообщения послужат дополнением.

Лисиц*, называемых на Большой реке «чашеа», а на реке Камчатке — «ахсингез», водилось там при прибытии русских на полуостров этакое множество, что они были скорее лишними, чем полезными животными, совершенно такими, какими у нас, на острове Беринга, были вороватые куницы[12]: они всюду забирались в вонючие ямы с рыбою, поедали корм для собак, причем их убивали палками в самих ямах. Вороватость этих зверей является отчасти причиною сооружения туземцами балаганов, так как иным способом нельзя уберечь от них никаких запасов, если оставлять последние на открытом воздухе. Когда в былое время начинали кормить собак, всегда кому-нибудь с палкою в руке приходилось отгонять лисиц от кормушек.

Камчатская огненно-рыжая лисица в прежнее время продавалась на месте не дороже рубля, и сорок лисьих мехов считались безделицей, с которою являлись «на поклон»; ныне же лисицы, из-за ценности их хвостов, сильно вздорожали, стали почти редкостью: теперь за хорошую лисицу платят по 1 рублю 80 копеек, за среднесортную — рубля по полтора или по 1 рублю 30 копеек, а за лисицу с мыса Лопатка или островов как наиболее мелкую и худшего сорта — один рубль. Хотя черно-бурые лисицы всегда были редки, тем не менее их ежегодно еще довольно много поступает в казну; чаще всего их доставляют олюторские казаки; уверяют даже, что напротив Олюторского залива расположен в двух милях от материка остров, на котором водятся исключительно черно-бурые лисицы, и притом во множестве. Таким образом, отсюда следует с достаточною ясностью, что черно-бурые лисицы отнюдь не редкость, а скорее представляют особый вид этого моря. Впрочем, как коряки, так и те русские, которые ведут торговлю с этим мятежным народом, до сих пор держали это обстоятельство в секрете, так что только немногие о нем осведомлены; кроме того, говорят, что коряки очень редко ловят таких лисиц из-за какого-то суеверного страха. Лучшие рыжие и длинношерстные лисицы добываются именно в этой местности. Кроме того, в значительном количестве встречаются на Камчатке серебристые лисицы, так называемые «бури» и «буринки», столь высоко ценимые в Северной Америке и Новой Англии. Их неоднократно ловили на Камчатке, но ценили их скорее как редкость, а не за их достоинства. Обычно ловля лисиц на Камчатке плоха в те годы, когда разводится много мышей или когда зима бывает теплою, потому что тогда лисицы могут докопаться до земли и находят на берегах рек гнилую рыбу. Зато в осеннее время, когда половодье заливает берега и уносит рыбу, так что лисицы не находят корма, они алчно кидаются на приманку и попадают в капканы, с помощью которых их на Камчатке только и ловят; лишь немногих выслеживают в норах и выкапывают из них.

В окрестностях Лопатки и вблизи моря ительмены с недавнего времени стали убивать лисиц специально приспособленными для этого стрелами. Они укрепляют деревянный натянутый при помощи небольшого колышка лук к вбитой в землю палке и кладут на него стрелу на прямой линии с веревочкой, натянутой через лисью тропу и также укрепленной в земле с помощью колышка. Лишь только лисица прикоснется передними лапами к веревочке, тетива лука спускается, стрела попадает обычно зверю прямо в сердце и лисица остается тут же, на месте, со стрелою в теле. У туземцев есть особая мерка для определения высоты положения стрелы, и мерка эта сообразуется с ростом лисицы; иначе они ставят эти стрелы на других зверей — сообразно расстоянию у тех сердца от лап. У жителей мыса Лопатка существует еще другой способ поимки лисиц: прикрепив снизу к куску дерева много согнутых дуг из китового уса, они размещают эти дуги правильным кругом на снегу и сажают внутрь этого круга чайку[13]; охотник же подстерегает добычу, сидя в особой яме; как только лисица прыгнет за чайкой внутрь круга, чтобы схватить ее, охотник при помощи веревки стягивает дуги, охватывающие частью туловище, частью лапы лисицы и не выпускающие ее; затем охотник приканчивает зверя дубинкою. Ительмены заимствовали у русских способ отравления лисиц на тропах, но они до сих пор еще не вполне научились этому, тем более что им не хватает отравы: нет ни ртутной мази, ни мышьяка. Вдобавок здешние лисицы не так легко, как их сибирские сородичи, хватают приманку, чему причиною, вероятно, обилие пищи на Камчатке; если же в ней ощущается у них недостаток во внутренних частях страны, они всегда найдут у моря достаточное количество еды в виде выброшенных волнами ракушек, рыб и зоофитов.

Хотя горностаи и встречаются на Камчатке, но их немного вследствие недостаточности лесов; в горах же горностаи не могут уберечься от других зверей вроде лисиц и соболей. Поэтому они попадаются исключительно вблизи моря[14], но никто не дает себе труда ловить их.

Ласочки также встречаются, особенно в амбарах и домах, где они с успехом охотятся на мышей.

Песцы, или белые лисицы, водятся вблизи моря в большом числе, но никто не думает ловить их, так как за их шкурки платят не свыше 40 копеек за штуку и добыча их невыгодна; вследствие этого их и не вывозят. Тех же песцов, которые попадают в лисьи капканы или погибают от стоячих стрел, казаки и жители камчатские употребляют как корм для животных.

Зайцев разводится в некоторые годы огромное количество; чаще всего они попадаются на реке Камчатке, реже — вблизи Пенжинского моря. Но их берут только тогда, когда они случайно попадают в лисьи капканы, причем жители ценят не столько заячий мех*, идущий на одеяла, сколько заячье мясо, идущее в пищу.

Тарбаганов, или сурков[15], можно встретить как на Лопатке, так и на Тигиле. Жители, однако, и их не очень стараются ловить, а если они им и попадаются в руки, то мясо этих зверьков предпочитается их плохим шкуркам. Евражек, или маленьких сурков[16], так называемых «пичуг», можно встретить очень часто около Пенжинского моря за Тигилем, равно как вблизи Кроноцкого носа. Коряки очень усердно ловят их отчасти ради мяса, отчасти ради шкурок, из которых они выделывают шапки, кухлянки и рукавицы, весьма ценимые за свою легкость и теплоту. Оттуда эти предметы путем торговли попадают на Большую реку. Если сшить мех из одних спинок этих зверьков, то он выглядит очень пестрым и красивым, производя издали впечатление птичьих перьев. Этих зверьков я встречал также на материке Америки и ее островах. Животные поднимаются, как хомяки и белки, на задние лапки и держат в передних пищу; они едят коренья, ягоды и кедровые орехи и издают очень громкий свист; это весьма забавные и проворные зверьки. Доктор Гмелин дал подробное их описание.

Начиная с Пенжины, нигде не встречаются бурундуки и белки[17], равно как не видно и летающих белок, хотя они нашли бы на Камчатке пищу в изобилии. Происходит это оттого, что обширные, совершенно оголенные торфяные пространства, отделяющие Камчатку от Азиатского материка, препятствуют их переходу сюда[18]. Вследствие этого белок ввозят на Камчатку, и эти редкие зверьки высоко ценятся туземцами за их дорогой мех.

Каменные бараны, или мусимоны[19], именуемые на Большой реке «гадинахчу» и у Нижнего острога — «кулехм», — животные в Европе совершенно неизвестные: они водятся большею частью на вершинах гор, начиная от Красноярска и вплоть до Камчатки, встречаются очень часто, особенно на последней, и даже на прилегающих к ней островах до Матмея. Осенью, когда выпадает первый снег, их отчасти травят собаками, отчасти стреляют из ружей или луков. Жители мыса Лопатка и Курильских островов ставят против них самострелы, а затем травят их собаками, так что бараны сами становятся жертвами выстрелов. Эти животные встречаются на всей Камчатке в изобилии. Летом и зимою они пребывают на самых высоких горах и питаются там, подобно северным оленям, мхами, кореньями и травами; осенью они особенно жирны. Как и у северных оленей, слой жира у них достигает толщины в 2-4 пальца. Как их мясо, так и жир отличны и на вкус очень приятны. Их крупные рога идут на поделку всевозможных вещей; ительмены и коряки пользуются этими рогами как сосудами для питья, вырезают из них поварешки, мелкие ложки, ящички для хранения табака; рог, идущий на эти предметы, они умеют путем варки сделать мягким и вполне пригодным для изготовления таких вещей. Шкуры мусимонов идут на одеяла, постели, кухлянки и брюки; шерсть этих баранов похожа на оленью. Отсылаю благосклонного читателя, который пожелал бы подробнее осведомиться об этом животном, к описанию доктора Гмелина, распорядившегося также зарисовать мусимона.

Выдры водятся здесь в большом числе, и шкуры их оцениваются в 1 рубль — 1 рубль 20 копеек за штуку. Чаще всего на выдр охотятся с собаками зимою, когда эти звери — в пору метелей и вьюг — слишком удаляются от рек и им случается заблудиться в лесах. Шкуры выдр служат предметом вывоза главным образом для того, чтобы в них хранить собольи шкурки, которые от этого лучше держат свою окраску: кожа водяного зверя впитывает в себя всякую влагу и сырость, способствуя лучшему сбережению соболя.

Среди водящихся на Камчатке диких животных не последнюю роль в смысле оказываемой человеку пользы играют мыши. В образе их жизни наблюдается много любопытного. На Камчатке существуют три разновидности мышей[20].

К первой относятся те, что цветом рыжеваты, обладают совсем коротким хвостом, ростом же не больше крупных домовых мышей в Европе; их призывный крик отличается от звуков, издаваемых прочими мышами, и скорее походит на хрюканье поросенка, чем на мышиный свист*.

Другой вид — мышь совсем маленькая и ручная, часто встречающаяся в домах, где она бегает без всякой опаски; она питается тем, что ей удается стащить. Издавна водящиеся на Камчатке, эти мыши называются в окрестностях реки Камчатки «челагачич» и живут повсюду — на торфяниках, в лесах, на самых высоких горах, живут всегда попарно в очень вместительных норах, внутри плотно утрамбованных и выложенных травою. Повсюду около этих обиталищ у них устроены кладовые, которые они наполняют всевозможными кореньями; в течение всего лета они усерднейшим образом заняты сбором, доставкою в свои кладовые провианта. Тем не менее они иногда, даже в глухое зимнее время, отправляются на открытые поля, порою же пробираются и в дома и жилища людей. Когда же при возвращении они не могут попасть в свои занесенные снегом норы, то становятся добычею лисиц и соболей. Если мышей много, а земля крепко замерзла, не позволяя лисицам и соболям выкапывать мышей из норок, то всегда удается ловить лисиц и соболей в изобилии. Обратное этому явление наблюдается в мягкие зимы. Мыши сносят в свои обиталища различные луковичные растения — radisem anacampserotis Bistortae, Barbae caprae, Sangui sorbae, Napelle[24], также кедровые орехи и прочие растения, которые камчадалы отнимают у них с различными церемониями и большой радостью.

Самое странное у этих камчатских мышей заключается в том, что они постоянно перемещаются, подобно татарам, совершают странствования и в определенное время они ввиде войска внезапно исчезают[25] вовсе со всей Камчатки, так что тогда там и не увидишь ни одной мыши, за исключением домашних. При этом они являются предвестницами дождливых годов и плохого звериного промысла. Затем мыши вновь возвращаются целыми толпами, причем их главной массе всегда предшествуют небольшие передовые отряды. К великой радости населения, весть об этом важном событии, предвещающем хороший год и обильный промысел, немедленно передается с места на место. Уход мышей происходит всегда весною, и тогда их можно чаще встретить кучками, чем обычно. На пути своего странствования они движутся прямиком, не обходят ни луж, ни озер, переплывают через самые быстрые реки и крупнейшие водоемы, причем многие тонут от утомления. Перебравшись на другой берег реки, мыши почти мертвыми от утомления ложатся на землю, пока не отдохнут и не обсохнут; лишь после этого они продолжают свой путь. Их тогда можно видеть кучками, лежащими на берегу и отдыхающими, в чем им ни один человек не мешает. Когда мыши переплывают реки, многих из них проглатывают утки[26] и рыбы, которых называют «микис»[27]. Направляясь к Пенжине, мыши продолжают свой путь к югу. В середине июля, по наблюдениям, они оказываются обычно около Юдомы и Охоты, притом в таком количестве, что шествие их продолжается потоком в течение целых двух часов. К началу октября они обычно прибывают к Камчатке, причем нельзя не надивиться тому дальнему пути, который проделывают эти зверьки в продолжение одного лета, их согласию во время переселения и их чувствительности к погоде, побуждающей их к передвижению.

Камчадалы убеждены, что мыши отправляются за море в надежде промыслить себе мелких животных. При этом они полагают, что кораблями им служат раковины, похожие своею формою на ухо и описанные мною под именем Auris marina coriacca (кожистое морское ухо), по-ительменски — «тахтем»; потому камчадалы называют эту раковину мышиною байдаркою.

Из прирученных камчатских животных как по давности прирученности, так и по приносимой пользе первое место должно быть отведено собакам[28], которые одни только и составляют целый особый класс камчатских ручных животных*. Никто не может обойтись без них подобно тому, как в других местах никто не сможет жить без лошадей и крупного рогатого скота. На Камчатке существует, собственно, только один вид собак, ничем, впрочем, не отличающийся от русских деревенских дворняг или черемисских и вотяцких псов как по росту, так и по внешнему виду; между тем трудные условия их жизни, принимаемая ими пища и характер их воспитания совершенно изменили их привычки**. Камчатские собаки бывают преимущественно троякого цвета — белого, черного и волчье-серого, при этом они очень толсты и обладают длинною шерстью. Питаются они исключительно рыбою. С весны и вплоть до поздней осени люди о них нисколько не заботятся, и они свободно бродят всюду, подстерегая на реках по целым дням рыбу, которую они умеют ловить очень проворно и ловко. Если у них рыбы довольно, они, подобно медведям, отъедают у нее одни только головы, оставляя остальные части без внимания.

В октябре каждый хозяин собирает своих собак, привязывает их к столбам балаганов и дает им основательно поголодать, чтобы они спустили накопленный жир и тем самым подготовились к более быстрому бегу и не сделались слабогрудыми. Затем, с выпадением первого снега, начинается для псов тяжелое время, и днем и ночью слышны тогда их отчаянный вой и визг, которыми они как будто жалуются на свое печальное положение.

Корм их зимою бывает двоякого рода.

Один, даваемый им в поощрение и для подкрепления сил, состоит из разлагающейся, вонючей, так называемой «кислой» рыбы, сохраняемой в больших ямах, где она и закисает. На Камчатке ничто не издает зловония. Когда ительмены, казаки или казачки с большим аппетитом поедают подобную рыбу, смердящую, как сквернейшая падаль или нечистоты, так что европеец упал бы от такой еды в обморок или опасался бы заболеть чумою, они называют такое кушанье «достаточно кислым». Вот почему я и утверждаю, что на Камчатке ничто не издает зловония.

Эту кислую рыбу варят в деревянном чану, наполненном раскаленными камнями, и называют это «опонна»[29]. Эта опонна служит как пищею для людей, так и кормом для собак. Исключительно таким кормом наделяют собак дома, когда они там отдыхают, и по вечерам в пути, так что они после него спят: если их накормить этою снедью утром, то они от такого лакомства настолько разнеживаются, что быстро устают в пути и продвигаются вперед только шагом.

Другой сорт корма представляет собою твердую и заплесневевшую при сушке на воздухе рыбу[30]. Ею псов кормят по утрам, чтобы подбодрить их к предстоящему пути; а так как рыба эта большею частью состоит из костей и зубов, то набрасывающиеся на этот корм с величайшею алчностью псы обыкновенно пожирают его с окровавленными мордами. Впрочем, они сами выискивают себе пищу и жестоко воруют ее где попало, поедая ремни и приготовленные хозяином на дорогу запасы, лишь только доберутся до них. Подобно людям, они по лестницам влезают в балаганы и похищают оттуда все.

Курьезнее всего то, что никто из туземцев не сходит за нуждой, если не станет постоянно отбиваться от собак палкою. Лишь только туземец покинет отхожее место, как собака, неистово кусая, старается воспользоваться экскрементами. Несмотря на это, ни одна камчатская собака, как бы голодна она ни была, не станет есть хлеба. Экскременты камчатских собак, вследствие выделения во время постоянного таскания саней большого количества желчи, отличаются желтым цветом и похожи на человеческие; при этом они издают такое зловоние, что от них едва усидишь на санях.

От сильного напряжения при беге кровь собак так энергично обращается в их теле, с силою проникая как в их внутренние, так внешние органы, что даже шерсть между пальцами лап становится красноватой и как бы кровавою; по этому признаку легко распознавать хороших собак: их sphineter ani (сфинктеранальное отверстие) от указанного кровяного давления не уступает по яркости лучшему алому сукну.

Камчатские упряжные собаки очень нелюдимы и неприветливы; они не набрасываются на людей и решительно не интересуются охраною добра своего хозяина, не нападают ни на каких животных или дичь[32], но зато воруют все, что только могут. Они очень боязливы и, так сказать, меланхоличны, и что бы они ни делали, они всегда недоверчиво посматривают по сторонам. К хозяину они не питают ни малейшей привязанности и верности и постоянно стараются «объегорить» его. Обманным способом приходится запрягать их в сани. Добравшись до трудного места: до крутой, поросшей лесом горы или до реки, — они тянут сани изо всех сил. И если хозяин, не желая искалечиться, вынужден выпустить из рук сани, то он не может рассчитывать вернуть их раньше, чем псы доберутся до какого-нибудь острога, разве что сани опрокинутся или застрянут между деревьями; тут уже псы не пожалеют труда, чтобы все переломать в куски, а самим убежать. Из этого видно, как сильно изменяется образом жизни нрав животных и какое огромное влияние образ жизни оказывает на них, в данном случае — на собачью психику.

Силе этих псов нельзя не надивиться в достаточной степени. В сани обычно впрягают только по четыре собаки[33], которые проворно везут трех взрослых людей с полутора пудами багажа; обычная кладь, полагающаяся на четырех собак, равна 5-6 пудам. С небольшой кладью один человек при плохой дороге и глубоком снеге в состоянии проехать за день от 30 до 40 верст, а по хорошему пути — от 80 до 140. Как около Пенжинского моря, так и в Верхнем остроге и вглубь страны, у реки Камчатки, нельзя рассчитывать на то, что даже при максимальном числе лошадей, на какое можно в близком будущем надеяться, возможно было бы пользоваться ими для зимних переездов (летом, правда, на лошадях можно будет ездить и быстрее, и с большими удобствами). Такое преимущество собак перед лошадьми обусловливается слишком глубоким снегом, по которому собаки мчатся без труда, тогда как лошадь в нем проваливается по брюхо, множеством крутых гор, тесных ложбин, непроходимо густыми и непроезжими лесами и обилием рек и ключей, либо на замерзающих вовсе, либо покрывающихся не настолько прочным льдом, чтобы он мог выдержать тяжесть лошади. Вследствие страшных и частых вьюг редко или даже совсем невозможно рассчитывать на удобную, наезженную дорогу.

Только на прочно замерзающей реке Камчатке можно надеяться, что лошадей и зимою можно будет использовать с большим успехом.
По этим причинам собаки всегда останутся на Камчатке животными необходимыми и полезными и, при всех культурных достижениях, не будут избавлены от тягот перевозки клади. На Камчатке встречаются точно такие же любители собак, как в других местах — ценители лошадей, и за одну камчадальскую собаку с упряжью нередко платят от 60 до 80 рублей.

Несмотря на то, что путешествие на собаках весьма затруднительно и опасно, а иногда даже утомительнее, чем передвижение пешком, так как, правя собаками, устаешь сам как собака, все же подобная езда предоставляет то преимущество, что дает возможность пробираться по самым непроходимым местам, где не проедешь из-за глубокого снега на лошадях и не пройдешь пешком. Кроме того, ездовые собаки являются хорошими путеводителями, умея даже в самую сильную вьюгу, когда невозможно глаз открыть, ориентироваться и находить дорогу к человеческому жилью. Если ураган столь силен, что приходится застревать в пути, а это случается очень часто, то псы согревают и тем самым спасают своего хозяина: они по часу и по два тихо и спокойно лежат рядом с ним, и человеку под снегом приходится думать только об одном: как бы не уснуть и не задохнуться в снегу. Кроме того, собаки всегда самым точным образом предсказывают надвигающуюся непогоду: если они во время отдыха начинают рыть ямы в снегу и ложиться в них, то следует определенно искать такой уголок, где можно было бы спрятаться от бури, если находишься слишком далеко от острогов или человеческого жилья. Казаки называют такой прием «отлежаться к погоде», что в этих местах самая обычная вещь. Об этом будет подробнее сообщено в главе о путешествиях по Камчатке.

Другая основная польза от собак, ради которой их держат и разводят, заключается в том, что с изнуренных работою и непригодных для езды собак сдирают шкуры и изготовляют из них двоякого рода платье, чрезвычайно полезное и потому считающееся в здешних местах в большой цене, а именно так называемые «парки» и «кухлянки», о чем более подробно будет рассказано в главе об одежде. Собачьи шкуры подвергаются обработке гнилым деревом и рыбьей икрой и окрашиваются затем при помощи ольховой коры в ярко-желтый цвет. На одну парку требуется обычно четыре собачьи шкуры, а на кухлянку — пять или шесть. Таким образом, собаки заменяют тут овец с их шерстью.

Указанное платье имеет перед прочими меховыми вещами следующие преимущества:
1) Оно с древнейших времен считается самой нарядной и праздничной одеждой, и в тех случаях, когда среди туземцев возникают споры о почетном первенстве, не редкость услышать, для поддержания чести того или иного рода, такие вопросы: «Да где ты, чертов сын, был, когда я и мои предки уже носили кухлянки из псиной кожи? Какое на тебе тогда было платье?» Во время появления в стране русских туземцы не обращали внимания на платье, изготовленное из лисьих и собольих шкурок, предпочитая ему изготовленное из псины. До сих пор на мысе Лопатка и на Курильских островах еще можно выменять кухлянку или парку из собачьей шкуры на таковые же из лисицы или бобра. Впрочем, надеты ли на туземцах парки и кухлянки из шкур северных оленей или лисиц, все равно величайшим их украшением считается то, что кайма такой одежды оторочена кругом длинной собачьей шерстью.
2) Платье из собачьих шкур очень теплое.
3) Оно очень прочно, выдерживает при самых неблагоприятных условиях по меньшей мере четыре года, тогда как одежда из шкур оленя или каменного барана служит не долее одной зимы, после чего мех вытирается.

4) Благодаря этому «собачье» платье допускает менее бережливое с ним обращение, не теряет волоса и позволяет всегда сушить его. Несмотря на сырую погоду и на то, что туземцы в продолжение всего лета заняты на реках и около них добыванием пищи, постоянно пребывая на вольном воздухе, на сильной росе и под дождем, эта одежда оказывается весьма прочною и ценится очень высоко.

Чем длиннее у собак шерсть, тем дороже они ценятся. Те псы, у которых стройные ноги, длинные уши, острые морды, широкая спина, расширяющиеся книзу лапы и круглые головы, псы, которые много едят и отличаются живостью характера, с раннего возраста намечаются и воспитываются для езды. Их дрессируют и обучают следующим образом. Лишь только у молодых псов прорезаются глаза, их вместе с сукою помещают в глубокую яму, чтобы они там не видели ни людей, ни животных; там же они и питаются. Когда щенки отняты от своей матери, их опять помещают в яму, на этот раз в другую, где они и остаются, пока не вырастут. Полгода спустя их вместе с другими, уже обученными езде собаками впрягают в сани и едут на них на короткое расстояние. Так как молодняк боится и собак, и людей, то он бежит изо всех сил. Вернувшись домой, молодым собакам приходится лезть обратно в яму. И это проделывается столько раз и до тех пор, пока они не забудут обо всем другом, не привыкнут к упряжи и не совершат свое первое далекое путешествие. После этого их держат на привязи под навесами с другими псами как уже обученных и летом дают им пользоваться полною собачьею свободою. Именно этому воспитанию камчатские собаки обязаны своим особенным нравом и качествами.

Самое неприятное при езде на собаках это то, что, как только их запрягут, они поднимают кверху морды и начинают страшно выть и скулить, словно жалуясь небу на свою тяжелую долю; но раз побежав, они мгновенно все сразу умолкают. Затем начинается другая неприятность: один пес за другим кидается в сторону и, издавая страшное зловоние, отправляет свои естественные надобности; в течение этого времени остальные собаки отдыхают; пользуясь этим обстоятельством, они прибегают к хитрости: постоянно одна за другою они начинают с этой целью останавливаться, отправляя свою нужду иногда только наполовину, порою же и вовсе симулируя эту потребность. Добравшись до места, они лежат уже, утомленные, неподвижно, словно мертвые. Если они в пути приближаются к острогу и обонянием чуют это, то начинают нестись таким аллюром, что надо глядеть в оба, чтобы не свалиться с саней и не переломать себе рук и ног, так как остроги обычно расположены в лесах и на реках.

Тех собак, которые жители дрессируют для охоты на зайцев, лисиц, северных оленей, соболей и каменных баранов, часто кормят имеющимися в изобилии воронами[34]; от этого псы приучаются к их запаху и начинают гоняться за всякою птицею и дичью. С помощью таких собак в июле сгоняют уток, гусей и лебедей, когда у тех начинают выпадать перья, на большие озера в значительном количестве.

Недавно, благодаря прекрасному начинанию господина Левье, число ручных животных в крае, кроме собак, обогатилось крупным рогатым скотом и лошадьми, присланными сюда морским путем из Охотска. До сих пор эти животные выгодны благодаря не только получаемому от них молоку, но и тем широким перспективам, которые с ними связаны в будущем, в зависимости от того, насколько они сумеют привыкнуть к здешнему климату и насколько быстро начнут размножаться, тем более что как казаки, так и ительмены обнаруживают большую охоту к занятию скотоводством. Жаль, что до сих пор сюда еще не доставили свиней, так как эти животные размножаются быстро, нашли бы здесь более обильный корм, чем где бы то ни было в России и Сибири, и без особого труда могли бы в огромнейшем числе питаться в течение круглого года.

Козам также было бы вполне привольно на Камчатке вследствие наличия здесь зарослей ивняка, низких кустарников и разных пригодных им в пищу кореньев, которыми Камчатка очень богата.

Для овец, также весьма полезных животных, ни около Пенжинского моря, ни у Восточного океана не нашлось бы подходящих пастбищ, и они вскоре заболели бы легкими и погибли бы из-за сырого климата, влажной почвы и оттого слишком сочной травы. Напротив, вблизи Верхнего острога и реки Козыревской, где земля и воздух сухи, а трава менее сочна и ниже ростом, местность и пастбища оказались бы для них благоприятными. Здесь пришлось бы только запастись достаточным кормом для них на зимнее время из-за слишком глубокого снега; но это доставило бы довольно значительные трудности, вследствие чего от Усть-Илги до Якутска мы встречаем лишь очень мало овец или не видим их вовсе.

© Виталий В. Филючков, 2000-2015